Генри Лайон Олди Андрей Валентинов 
Кровь пьют руками

Нам здесь жить – 2

Генри Лайон Олди, Андрей Валентинов
НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ (Книга вторая)
КРОВЬ ПЬЮТ РУКАМИ

Миру – мир!
Из лозунгов

Вместо предисловия
ВТОРНИК, ТРИДЦАТОЕ ИЮНЯ,
Или Нечто о френчах, реке Иордан и цитатах из О. Генри

…А нам толковали о больной печени…
О. Генри

Пусть не волнуются многоуважаемые читатели!
Эти страницы – не «дежа вю», не ошибка наборщика, а всего‑навсего предисловие ко второй книге романа. Оное предисловие вполне можно пропустить, не читая, ибо самое главное уже сказано в Предисловии № 1, а по поводу френча и реки Иордан у каждого, смею надеяться, уже сложилось вполне определенное и квалифицированное мнение.
Кстати, почему френч?
Почему не смокинг, не фрак, наконец?
Черный френч вынырнет на свет Божий ближе к концу романа. Его наденет уже знакомый вам персонаж, чтобы именно в нем предстать перед Творцом, перед смертью предупредив мир о том страшном…
Впрочем, о чем именно, вы прочитаете сами – если охота будет.
Френч надел на героя я. Сделано сие было совершенно сознательно, ибо для меня это старо– и одновременно новомодное одеяние намертво срослось с первыми залпами Армагеддона, прогремевшего восемь десятилетий тому. Свой черный френч я, как и упомянутый персонаж, приобрел на Барабашовском рынке в Харькове и при примерке терзал продавца вопросом: похож ли я в нем если не на белогвардейского офицера в отпуске, то по крайней мере на Александра Федоровича Керенского? Как выяснилось, ничуть не похож. Наш персонаж такими вопросами не задается, но его черное одеяние по давней моде как бы подчеркивает странную смычку времен. Френч эпохи начала Армагеддона на человеке, провожающем уходящий навсегда Старый Мир. В Новом ему уже нет места – вместе со старомодным изяществом черного, слегка приталенного костюма, на сверкающих пуговицах коего еще отражаются отблески белогвардейских штыков.
Впрочем, Армагеддон уже был.
Вчера.
Автор этих строк, не успевший на Перекоп и под Волочаевку, в свое время немало писал о Последней Битве, заслужив целый грузовой эшелон упреков как от любителей звездолетной фантастики, так и от паладинов драконисто‑баронистой фэнтези.
(По поводу этого – смотри и расшифровывай эпиграф.)
Автор ничуть не смирился, но все же дал зарок – не писать более о веке XX, о столетии Армагеддона. И отнюдь не из‑за снобистского кваканья – бумажного и виртуального. Слишком тяжела тема. Говоря словами Алексея Константиновича Толстого, и разум мутится, и перо выпадает из рук.
Вот почему сей роман был для автора особенно труден.
2

Мой славный соавтор, великий английский фантаст сэр Генри Лайон Олди честно признался (читай Предисловие № 1) что вышел на тему через магический кристалл своего знаменитого романа о Герое, которого не может быть больше, чем один. Мне, нижеподписавшемуся, пришлось искать подходы с иной стороны. Черный френч обозначил первый из них. Я писал о двадцатом веке, но так и не закончил рассказ. Рассказ о том, что будет после.
После Армагеддона.
Как‑то в одном интервью я обещал описать конец света – после того как сей конец наступит. Предваряя недоверчивую улыбку уважаемой журналистки, я пояснил, что, в отличие от большинства писавших и снимавших на эту, столь ныне модную тему, придерживаюсь в данном вопросе более чем ортодоксальных взглядов. А взгляды эти достаточно просты. Стоит лишь открыть читаные и перечитанные страницы Откровения Святого Иоанна Богослова, и мы увидим очевидную вещь, поражающую больше, чем железные стрекозы, стальные кони и Звезда Чернобыль, отравившая воды рек.
Конец света наступил – а люди не заметили.
Может, это единственное, что еще удивляет меня в Истории.
Не заметили!
Выходит, прав Спаситель – иным и знамения мало. И не надо кивать на то, что большое видится на расстоянии. Армагеддон прошел давно, но об этом мало кто хочет слышать. Крепкие же нервы даровал нам Господь!
Иерусалим, Иерусалим, побивающий пророков!
И не правы мои уважаемые коллеги‑писатели от Вячеслава Рыбакова до Песаха Амнуэля. Их Апокалипсисы оптимистичны хотя бы в том, что уцелевшие поняли, что свалилось на них с разверзшихся небес.
Нет, не поняли.
И поймут не скоро.
Когда Спаситель пришел в этот мир, открыв начало Новой эры, об этом узнали одиннадцать человек, включая пророчицу Анну и вифлеемских пастухов. Даже через тридцать лет, когда Он возвестил это черным по‑арамейскому. Его услыхала горстка Апостолов. И только через два‑три века…
Стоит ли продолжать?
Автор не настаивает на своей версии Истории. Желающие вполне могут повторять попугаями ара истину о том, что все к лучшему в этом лучшем из миров и новое тысячелетие будет эпохой человеческого могущества, безбрежного счастья, а также многополярного мира и расцвета парламентской демократии.
Завидую вам, оптимисты! Ибо обещано вам Царствие Небесное.
Кроме черного френча, была еще одна причина.
Как известно, некий булгаковский персонаж однажды решил написать роман об Иисусе Христе.
Я не любитель апокрифов – не читатель и тем более не сочинитель. Но один сюжет прикипел к душе намертво, и жаль, что не мне написать о реке Иордан.
История всем памятная. Плотник из Назарета по имени Иисус отправился на реку Иордан, влекомый слухом, что там объявится Мессия – долгожданный, выстраданный. Не Он один – тысячи стекались к пологим берегам неширокой реки, дабы увидеть Его. Вопрос был почти решен – вот Он, Креститель Иоанн, сын Захарии, смывающий проточной водой наши грехи. Потому и спешили – увидеть и услышать, как объявится Он во славе своей, в огне негасимой шехины, карающий и милующий именем Творца.
Плотник ждал на берегу и вместе с другими жаждал ответа, уже, казалось, очевидного.
Кто Он7 Не ты ли, Креститель?
И вот прозвучали слова сына Захарии, перевернувшие мир:
Мессия – не я.
Мессия – Ты!
Трудно найти более драматичный сюжет. Богословы‑ортодоксы спешат снять напряжение, поясняя, что Иисус знал – с самого рождения, с первого детского крика. И обращение к Крестителю – лишь дань уважения к великому пророку.
А если все‑таки нет?
Парень из глухой провинции, много лет кормивший плотницким ремеслом мать и кучу сестер‑братьев, слушавший в захудалой синагоге недоучек‑книжников, жаждет увидеть чудо и вдруг узнает, что чудо – это Он сам.
Отсюда – пустыня, долгие недели одиночества, попытка разобраться, понять самого Себя. И, конечно, Искуситель. Ибо что толку искушать Сына Божьего, с младенчества ведающего о своем жребии? Но Человек, только что узнавший о том, кто Он на самом деле, – это ли не добыча для Противостоящего?
Таков сюжет, за который я никогда не возьмусь. И не только в силу почтения к традиции. Иисус был неординарной Личностью. Он справился с Собой удивительно быстро и смог не только отослать прочь Провокатора с его дешевыми соблазнами, но и не побоялся выпить чашу в Гефсиманском саду, хотя речь уже шла не о бутербродах с саранчой и царствах‑государствах, а о жизни и тридцатисантиметровых гвоздях, вбитых в запястья.
Се Человек!
Но пути Господни неисповедимы. Все мы – орудия Его, и кто знает, вдруг завтра Креститель укажет пальцем именно на тебя? Тебя – слабого, пьющего, ссорящегося с женой и начальством на работе, глотающего анальгин, когда ноют зубы, поелику страшно идти к злодею‑стоматологу?
Мессия – ты!
Ну как? По плечу ноша?

3

Америку открывали много раз и, наверное, еще откроют, не завтра – так через пару веков.
Сюжет, мною выше обозначенный, привлекал многих. Для меня ближе всего трактовка великого Клайва Льюиса, но его Рестон, спасающий Переландру и самое Землю, все‑таки крепкий парень, настоящий англичанин, из тех, что бросали на дюнкерские пляжи свои стальные каски как залог возвращения и мертво держали оборону в песках Тобрука и Эль‑Аламейна. Льюис «Космической трилогией» смело противостоит пессимизму своего земляка и современника Оруэлла. Они не пройдут! Потомки тех, кто вырвал у Иоанна Безземельного Великую Хартию, не допустят, чтобы воцарилась Мерзейшая Мощь вкупе со Старшим Братом!
Надо ли напоминать, что именно в эти годы Профессор заканчивал роман о маленьких и нескладных обитателях Шира, сумевших остановить Черного Властелина?
Нам история не оставила места для оптимизма.
Нет его – и не будет.
Вместе с тем решаем мы проблему, помянутую выше, с легкостью необыкновенной.
Как правило, героем оказывается отставной десантник с опытом Афгана, спасающий мир методами, опробованными под Гератом и Джелала‑бадом (сначала – гранату в дверь, а потом задавай вопросы). Спорить с подобной трактовкой просто не хочется, ибо убереги нас Господь от такого спасителя, а от всех прочих мы и сами убережем‑с. И можно бы на этом и точку поставить (каковы мы, таковы и спасители), но История не стоит на месте, книги пишутся, издаются, и на смену очередному Крутю Немереному (и наряду с ним) на роль Спасителя начинает посягать некто совершенно другой.
Поистине, никто не даст нам избавленья! Во всяком случае, не Бог, не царь и не герой. Сами разберемся, причем в лучшем виде!
Ну, например.
Сижу это я в кофейне, кофе пью – двойной и без сахара. Люблю кофе пить, особливо по холодку! И вот приходит ко мне сам Господь Саваоф, глася: "Ваня! (Петя, Вася, Максимушка), а не спасешь ли мир? Я тебе молний подкину вкупе с громами и войско превеликое, а ты уж, будь добр, поспособствуй!
И все бабы – твои!!!"
Поглядел я на свой «Роллекс», прикинул, что до ближайшей «стрелки» еще целых два часа с половиною, да и рукой махнул: ин ладно, Господи, спасу! Да тока одних баб мне мало, мне б еще джакузи походный да архангела Гавриила с мечом в зубах в качестве тела моего хранителя…
Ну, в общем, спас.
Спас – и пошел кофе пить. Люблю, чтобы двойной и без сахара!
Читать такое весьма любопытно. Не об авторе подобный текст говорит (автор – молодец, свое дело знает!) – о читателях. О студентах‑недоучках, зачеты не сдавших, любителей игры в «DOOM»‑поддавки, дабы, набравши последовательно IDKFA и IDDQD, ощутить себя хоть на час суперменами, а не тварью дрожащей. Мир спасти – да раз плюнуть, вот только кофе допью!
Поколение, родившееся после Армагеддона! Сколь сладостно вам читать такое! Ведь я, двоечник‑хвостист, тоже могу так, чтобы и кофе, и архангел Гавриил…
Крутые мы, крутые – пока на зачет идти не надо.
Один умный и наблюдательный человек верно отметил, что фантастика снежным комом с горы катится в бездну стеба и беспроблемности. Легче так – и писателям, и читателям. Писателям – творить по известному рецепту (а вы думаете, это король Артур? Не‑а, не Артур это, а придурок и козел. А вот Я!..). И читателям – не напрягаться во избежание очевидных последствий. Писатель пописывает, читатель почитывает.
Не все!
Слава Богу, не все!
Однако дух уже чувствуется. Дух, исходящий от снобья, что, сидя в разных кофейнях, каркает:
«Романы Икса – чернуха, Игрека – заумь, Зет в исторических реалиях ни шиша не смыслит, Бета‑Сигма – в мифологических, у Дельты с достоверностью напряг… Зато!..»
Подставь имена сам, о Читатель, и забудь о них, хотя бы на время. И о снобах забудь. Ибо не для очернения своих коллег написал я сие (жанры всякие нужны, жанры всякие важны), но для разъяснения.
Ибо тяжко не только мир спасать, но и больную собаку выходить.
А уж если палец Крестителя укажет на тебя!..
Об этом и роман.
Потому и искусился я нелегкой темой, дабы пояснить – и себе, и всем остальным – две очевидные вещи. Для меня очевидные.
Эра, начавшаяся две тысячи лет назад в Вифлееме, заканчивается. Чем – мы еще не поняли, не успели понять, но вокруг нас уже проступают смутные контуры Нового Мира со своими законами и правилами. Бог даст, на нашу долю не достанется и десятой доли того, что довелось хлебнуть персонажам романа.
Даст Бог – но быть может, и не даст!
Отсюда – caveant! Будьте бдительны! И если не придется брать на плечи ношу, подобную той, что взвалили на себя герои романа, то хотя бы вылечите больную собаку, скулящую у ваших дверей.
А потом можно и кофе пить!
А по поводу больной печени, упомянутой в эпиграфе, к которому отсылал я тебя, о много‑, терпеливый Читатель, обратись к первоисточнику – славному писателю О. Генри, изрекшему сие в тяжкий для него час. О больной печени толковали его критики, не видя, не желая видеть…
…Что именно – легко догадаться. Ежели нет, советую открыть предисловие к старому «синему» двухтомнику, изданному еще в далекие 60‑е, когда главные герои нашего романа еще не родились. Хорошие были годы! Тогда под песни Высоцкого да под «Поехали!» Гагарина легко мечталось о Будущем, о грядущем Прекрасном Новом Мире.
Будущее.
И вот оно наступило.
Нам здесь жить.

КНИГА ВТОРАЯ
КРОВЬ ПЬЮТ РУКАМИ

XV. Об избавлении от мышей, клопов, тараканов, от гусениц, вредящих садам и огородам.
1. Мученику Трифону (250; 14 февраля). Известны многочисленные случаи чудесных избавлений от гусениц, саранчи и различных других вредных насекомых помощию св. Трифона по молитве к нему. Заказать молебен этому святому с водосвятием. (Молит. 118).
Сборник молитвословий, издательство «Либрис», Москва, 1995 год, по благословению настоятеля Иоанно‑Златоустовской церкви; тираж не указан.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ПОДСТИЛКА ПРОКУРОРСКАЯ, пап Пташечки с колоколенки

Четверг, девятнадцатое февраля

Меж кентом и ментом* Маг по имени Истр* Конституцию еще не отменили? * «Воздух» понят правильно* Наверное, это и есть Ад 
Итак, стоит себе дура между кентом и ментом. Мент шпалер свой ментовский поднимает, а кент… Бр‑р‑р! Ну и рожа! То есть уже не одна, а целых две… мама моя родная! – вторая‑то кентесса! Клетчатый пиджак притален, белоснежная манишка, галстук‑селедка аккуратно заколот… тоже – лицо нетрадиционной?
– Падай, Гизело!
Ну уж нет! Стану я на грязный‑пол падать!
– Отставить!
Поднимаю руку, поворачиваюсь к разошедшемуся не на шутку жорику.
– Сержант! Пистолетик‑то… Спрячьте, не ваш же! Сядете! Сама посажу, не побрезгую!
Понял. Увял. Спрятал. Вот и порядок! Теперь кенты.
– В чем дело, граждане?
От «граждан» люто несет перегаром и машинным маслом. Первый – громадное гнедое одоробло само себя шире, на плече похабщина наколота – надвигается в упор, щерит желтые зубы.
– Уйди, тетка! Нам Алик нужен! Тетка? Спасибо, что не бабка!
– Тамбовский волк тебе тетка. И дядька. Стой, где стоишь!
Легко сказать! Мокрое, в клочьях грязного снега, колесо подкатывает к самым коленям. Не двигаюсь. Жду. Давить собрался, урод? Давай, рискни запчастями!
– Усе в порядке, граждане!
Сержант Петров, кажется, успел очухаться и готов занять боевую позицию рядом со мной – с палашом наголо. Я только вздохнула: налетит наряд, отмазывай потом обалдуя! Фиг там, не буду!
– Усе в порядке, граждане! – суровым тоном повторяет жорик. – А документики‑то предъявите!
Интересно, какие документы у кентов? Наверно, водительские права. И еще техпаспорт.
– Катись в пень, служивый! – Кентесса демонстративно сплевывает на пол и катит к нам с явным намерением припечатать к полу сержантовы сапоги. – Если вы, бриллиантовые, с Аликом беду сотворили!..
– Язык‑то попридержите, гражданочка! – Квадратное плечо Петрова ненавязчиво оттирает меня в сторону. Слабые попытки сопротивления с Моей стороны игнорируются – молча, но решительно. Теперь супротив двух кентов – один мент.
– Вот чего, сержант! – Первый, который одоробло, нагибается, дышит бензином. – Ты нам Алика отдай, а сам катись – и зубы вставлять не придется. Просек?
– Попустись, миленок! – сопрано красотки на колесах звенит откровенной издевкой. – Не ровен час, мы тебя сами попустим! Вдвоем и по очереди.
Петров громоздится, как спартанское войско при Фермопилах, намертво перекрывая коридор. Я наконец прихожу в себя. Ругался – значит, смертоубийства не будет. Телефон! Я ведь хотела позвонить! Наряд и, конечно, «Скорую»! Нет, «Скорую», а потом уже наряд!..
Я отступаю к двери, за которой прячется искомый телефон (сотовый надо было брать, дуреха!), и тут начинается. Мое непродуманное отступление явно принято за всеобщее бегство. Кентесса начинает наезжать (в прямом смысле, не в переносном) на сержанта, лапища гнедого – грязная, в чем‑то, похожем на тавот, – толкает Петрова в грудь…
Бах!
Интересно, можно ли с одного удара уложить на землю шкаф? Наверное, нет, а вот кентавра можно, причем с тем же приблизительно звуком. Уложить одной левой – в правой у сержанта палаш, которым он почти одновременно пытается достать кентессу – к счастью, плашмя. Но фехтовальщик из него никакой – ловкий ответный удар выбивает оружие из рук, тонкие, но жилистые лапки тянутся к горлу…
Все! Пора бить! Не люблю жориков, но они все‑таки люди.
Я примериваюсь к хрипящей и матерящейся массе, едва не получаю колесом по ноге, успеваю разглядеть мохнатое горло гнедого, замахиваюсь…
– Хватит!
Голос негромкий, слабый. Казалось, его и не услыхать‑то по этакой запарке, но – услышала. И не просто услышала – замерла на месте, каким‑то чудом моментально осознав: и вправду – хватит. И что самое любопытное, догадалась об этом не одна я. Словно к непослушным детишкам пришел строгий дядька. Поигрались, малые, – и будя!
Куча распадается, встрепанный Петров отскакивает в сторону, кенты отъезжают чуть назад.
– День добрый, господа и граждане!
Тот, кто столь удачно нас убедил, стоит в дверях. Старенький такой, и кожушок на нем старенький, на седой голове шапка‑бирка, сверху дырка, ветром повевает…
За спиной дедушки, прямо на лестничной площадке, возвышается еще один кентавр – угрюмый бородач в футболке песочного цвета..
Почетный эскорт?
– Олег Авраамович жив?
И тут я спохватываюсь. В голове зреет смутная – и совершенно невероятная – догадка. На фотографиях он совсем другой, помоложе и не в кожухе, но…
– Гражданин Залесский жив, но ему срочно требуется медицинская помощь. Гражданин… Молитвин?
Тот, кого ищут пожарные, ищет милиция, неторопливо кивает, поворачивается к кентам:
– Все в порядке, Папочка. Драться не надо. Это свои.
В иной момент я бы и не прочь побыть «своей» для нетрадиционной Папочки, но не сейчас.
– Я работник прокуратуры, гражданин Молитвин. В данный момент в квартире находится лицо с явными признаками…
– Я знаю, кто вы, Эра Игнатьевна, – прежним негромким голосом перебивает старик. – Алик вас хорошо описал. Никаких признаков, тем более явных, нет, но Олегу Аврамовичу действительно нужна помощь. За тем и пришел.
«Опохмелиться принесли, что ли?» – хочу спросить я, но не спрашиваю. Просто не успеваю – бравый сержант Петров как раз выходит из ступора.
– Ерпалыч, ты это… – произносит он сурово, неторопливым движением пряча в ножны палаш. – Ты в комнату пройди. А вы, граждане, стойте, где стоите. И ни шагу!
Последнее явно относится к кентам. Они недобро ворчат, скалят желтые зубы – но подчиняются. Пока, во всяком случае.
Ладно! Пора к телефону!
Я снимаю трубку, палец ложится на кнопку.
– Не надо, Эра Игнатьевна!
Вздрагиваю. Вздрогнешь тут, когда тихой сапой из‑за спины подбираются. Когда это он успел? Хочется ругнуться как следует, в пять загибов, но нельзя. Не тот случай.
– Гражданин Молитвин! Прошу не указывать мне, что делать! Между прочим, ваш дружок‑собутыльник валяется в соседней комнате с перерезанной артерией…
– Нет…
Старик медленно снимает шапчонку, проводит худой ладонью по жидким седым волосам.
– Олег Авраамович не ранен. Эта кровь – не его. У него обморок. Не звоните! «Скорая» не поможет, а вашим коллегам тут делать нечего. Эта кровь – не человеческая. Произошел… Ну, можно сказать, несчастный случай. Точнее, неудачный научный опыт.
Из соседней комнаты доносится радостный визг гражданки Бах‑Целевской:
– Алик! Алик! Сладенький мой! Это я, твоя курипочка!
Судя по тону «курипочки» дела не так и плохи. Все‑таки медсестра, должна что‑то понимать! Ладно, не буду спешить. К тому же упоминание о науке наводит меня на новую мысль – на сей раз совершенно правильную.
– Хорошо. В милицию пока звонить не буду. Насчет «Скорой» – поглядим через полчаса.
Он кивает, явно успокоенный, и выходит из комнаты.
Мой палец тут же ложится на кнопку.
Набираю номер.
Свой.
Игорь поднимает трубку почти сразу, после первого гудка, и я догадываюсь, что он сидит в большом старом кресле рядом с моим столом.
– К‑квартира Гизело! Алло!
– И вам алло, Игорь! – невольно улыбаюсь я. – Звоню из Лапландии. От Деда Мороза.
– Зд‑дравствуйте, Снегурочка! – мигом откликается он. – К‑как там в Лапландии? Нильса с г‑гусями не встречали часом?
– Гусь есть! – Я уже не улыбаюсь. – Ваш гусь! Тот самый!
Несколько секунд трубка молчит, и я получаю возможность беспрепятственно переварить «снегурочку». Никак уши краснеют, снегурочка‑дурочка? Хороша старая баба с красными ушами!
– П‑понял, – теперь голос звучит совсем иначе: строго и твердо. – Н‑назовите ад‑дрес, еду.
Да, голос звучит твердо, но заикается мой «специалист» больше обычного. Неужели на старом алкаше свет клином сошелся? Игорю сюда нельзя, здесь же куча… даже не народу, а просто – куча. Свалка. Мне за такое голову оторвут. Вернее, сама оторву, если с ним что‑то…
– Адрес назову, Игорь. Но ехать вам сюда нельзя. Сейчас нельзя. Поверьте!
На этот раз с голосом экспериментирую я. Поймет?
– Хорошо, – в трубке слышен вздох. – Д‑долго. терпел, потерплю еще. Договоритесь, пожалуйста, о встрече. На завтра. Ладно?
На завтра? Как бы Неуловимый Джо Молит‑вин не вздумал вновь шутки шутить! Ну, нет! Не позволю.
– Договорюсь. Вас как‑то представить?
– К‑конечно! Будем д‑дипломатами! – Игорь смеется, и я невольно улыбаюсь в ответ. – Скажите, что с ним хочет встретиться м‑магистр.
– К‑как? – оказывается, я тоже умею заикаться.
– Магистр – это маг по имени Истр. В честь речки назвали – Днестр которая. Не иначе он там с водяными п‑путался. И с русалками… Я ведь действительно м‑магистр, причем именно по мифологии. В Праге дали, я там в университете защищался. У Ярослава Б‑буриана. Который по унгвартариям книжку написал, помните?
Ага! И ложусь с ней, и встаю.
– Хорошо. Передам. Мне, Игорь, тут еще побыть придется, так что вы не скучайте. Телевизор сами найдете, компакт‑диски в левом нижнем ящике стола.
– Спасибо! – кажется, он вновь улыбается. – Я тут зрение порчу– Лойолу в‑вашего почитываю. Насчет т‑трех степеней подчинения. Разб‑бирался, испанец!
– Еще бы, – охотно соглашаюсь я. Так оно и есть. Разбирался. Но даже если и нет, я не стала бы спорить с Игорем Дмитриевичем. Бог с ней, с истиной, пусть не рождается!

*** 

Этому тоже учил Первоиезуит. Мир дороже. Мир – и покорность. На том все и стоять должно.
Впрочем, меня бы он к себе не взял. И даже не из‑за того, что я Эра, а не Эрик. Три степени покорности: повинуйся телом, повинуйся разумом, повинуйся сердцем. Хорошо придумано, но не для меня. Не умею. Хотя учили крепко.
Повинуйся телом: это когда бьют, приставляют к горлу осколок стекла, валят на дощатые нары, срывают клифт, вонью дышат в лицо. И ты повинуешься – телом, избитым, опозоренным, но еще желающим жить.
Повинуйся разумом: это когда годами работаешь под чужой личиной, выверяешь каждый шаг, жрешь горстями успокоительное – или пьешь по‑черному по субботам, закрывшись на все задвижки. Повинуешься, потому что разум говорит: иначе нельзя, поводок крепок, намордник жмет, к тому же деньги – для нее, и для меня самой, той, что когда‑нибудь сможет уйти из этой паутины.
Сердцем… Не знаю, не получалось. А может, и не пробовала. Не для кого было. Саша… Нет, и с Сашей тоже. Даже в постели, даже в тот миг, когда самая фригидная баба забывает обо всем, приходилось помнить: завтра надо писать очередной отчет об объекте «Паникер». Я думала, что сердце когда‑нибудь не выдержит – разорвется:
Выдержало. Не выдержало Сашино – пуля пробила аорту…
…Нельзя, нельзя!. Присесть, закрыть глаза. Валидол! Черт, дьявол, забыла! Вот о чем думать надо – о валидоле, а не о серых глазах и ямочке на подбородке…

*** 

Перед тем как зайти в комнату, откуда слышался плеск и всхлипывания сестрички‑истерички, я заглянула в зеркало. На меня взглянула холодная надменная особа средних лет в дорогом пальто и сбившейся на сторону шапке. Шапку я поправила, но снимать не стала. Сойдет, нежарко; батареи, похоже, совсем холодные. Наверно, гражданка Бах‑Целевская домовому булки пожалела.
Как они все должны меня ненавидеть!
Ладно.
Кентавров в коридоре не оказалось. Не обнаружились они и в комнате – не иначе на автозаправку решили завернуть. И очень хорошо, без них воздух свежее. Зато все остальные были на месте; вдобавок откуда‑то появился таз, полный воды, вкупе с полотенцем. Хмурый Петров вместе с заплаканной Идочкой сдирали с гражданина Залесского окровавленные брюки. Похоже, намечалось мытье. Мытье или обмывание?
Я вновь вступила в кровавую лужу, невольно поморщилась (запах, запах!), коснулась холодного запястья. Да, гражданин Залесский жив. Пульс нормальный, четкий. Я приподняла веко – на меня глянул мутный недвижный глаз. Да, обморок, старикан не ошибся.
Сам гражданин Молитвин застыл у окна, глядя на окрестные крыши. Я подошла, стала рядом.
– Хотите меня арестовать?
На бледных губах – бледная улыбка. Вблизи его лицо выглядело усталым, больным. Неудивительно, неделю назад чуть ли не с инсультом валялся. Как еще встал, старикашечка?! Итак, хочу ли я арестовать гражданина Молитвина?
– Нет. Арестовывать вас нет оснований. Оснований нет. Для ареста. А вот для всего прочего…
– Вместе с тем, гражданин Молитвин, вы очень нужны следствию. Если бы не наша встреча, завтра же объявила бы розыск. Как свидетеля.
И это – почти правда. Быть может, и объявила бы. Один адресок в тетради у Очковой дорогого стоит!
Бледные губы шевельнулись, но на этот раз гражданин Молитвин предпочел промолчать. За нашими спинами послышалась какая‑то возня, тихий стон – и нервный вскрик Идочки: «Смотрит! Смотрит!» Я вздохнула. Врача бы сюда! Знахари‑пекари, хироманты‑гадалки!
– Кстати, Иероним Павлович, вы ведь Алику соседом будете? Тут прописаны, в этом доме? Он кивает – все так же молча.
– А кто тогда проживает на Гвардейцев‑Широнинцев? Двадцать второй дом, если не ошибаюсь?
Губы сжались, но ответ прозвучал спокойно, и в этом спокойствии звенел лед:
– Квартиру по указанному вами адресу я снимал для моих личных целей. А вообще‑то предпочитаю общаться в присутствии адвоката. Конституцию еще не отменили?
Ну‑ну! А может, и те «300 гр.» – тоже для адвоката? Тертый, видать, гражданин! Ничего, не он первый.
Сзади уже слышался плеск. Гражданина Залесского купать изволили.
– Я бы настоятельно советовала вам, Иероним Павлович, оказать следствию помощь. Иначе обижусь, вызову архаров – и отправлю всю вашу компанию вплоть до выяснения. Сорок восемь часов, согласно Конституции. А потом продлю. С санкции прокурора – до месяца.
Кажется, дошло. Послышался тяжелый вздох:
– Вам сколько было в 91‑м? Лет двенадцать‑тринадцать? Значит, скорее всего не помните. А я вот помню – радовался. Радовался, что такие, как вы больше не сможете… Ладно, чего вы хотите?
Хочу‑то многое. Но для начала…
– Завтра вы встретитесь с одним человеком и ответите на его вопросы. Кстати, он не из наших. Ученый – как и вы. Магистр мифологии. Лучший ученик Буриана Пражского.
И тут он вздрогнул – резко, всем телом. Глаза превратились в щелочки:
– Магистр, говорите?.. Хорошо, завтра в полдень. Я буду здесь, возле Алика. Так что не бойтесь, не убегу.
В голосе его звучало нечто, напоминающее презрение. И вдруг – проклятая память! – мне вспомнился Саша. Когда он начинал говорить о «наших» – госбезопасности, прокуратуре и прочей «ментуре», его голос так же…
Не смей! Не смей! Не сейчас!
2

А через час стало ясно, что не слыхать мне рокота струн гитарных, не спеть «чибиряк‑чибиря‑шечка» и кадриль не сплясать. Отменялась гитара. По крайней мере на сегодня. У Мага по имени Истр оказалось много дел, и я в их число не входила. Не сотруднику Стреле обижаться на гостя. Мое дело простое: встретить, помощь оказать. Встретила, оказала. Что еще понадобится – сделаю. И все. Даже то, что я его привезла с вокзала к себе на квартиру, – уже нарушение. Кофием Думала напоить, дура! Коньячком прельстить!
Договорились на завтра. Игорь решил остановиться в гостинице, с утра отправиться в университет, затем – на встречу с Неуловимым Джо, а вечером – заглянуть ко мне. С гитарой. Опять нарушение, но не объяснять же ученику неведомого мне Ярослава Буриана, что такое хорошо и что такое плохо с точки зрения конспирации. В конце концов, мы, так сказать, коллеги. По научной части. .
После его ухода квартира показалась мне особенно пустой. Странно, день так хорошо начинался! Точнее, начинался так себе – с гражданки Очковой и фаллоимитатора, но после, на вокзале, почему‑то показалось… А вообще‑то креститься надо, если кажется! На что я, интересно, рассчитывала, дура?
Оставался компьютер, и оставался доклад, который следовало подготовить к вечернему разговору. Если сегодня опять придется общаться с Пятым, точно не выдержу – завою среди ночи.
На страх соседям.

*** 

«Здесь Девятый. Добрый вечер! Как дела, голубушка?»
Я облегченно перевела дух. Нет. Слабо сказано – дух перевела! Да я чуть от радости не завопила!
«Здесь Стрела. Я стараюсь, но очень устала. Очень! И писем нет. Помогите, а?»
Вдруг представилось, что этакое читает Пятый… Нет, и представлять не хочу!
«Голубушка, а может, вас отозвать? Завтра же. Вы свое сделали. Теперь специалист справится и без вас. Недельку в психушке посидите, а потом – в отпуск!»
Смеющаяся рожица на экране. Я улыбнулась.
Старый добрый дедушка сидит в глубоком «вольтеровском» кресле, в руке серебряный подстаканник с черным чаем. Сейчас сказку расскажет. Сказку про отпуск на теплом пляже, где по серому песку катится синий мяч, а в море, которое на самом деле не море, а самый взаправдашний океан, плавают акулы…
Нет, акул не надо! С чего это я вдруг подумала об акулах?
«Девятый! Спасибо, но ведь я здесь нужна, правда? Нужна?»
Минута, другая. Добрый дедушка думает, длинные тонкие пальцы застыли на подлокотнике «вольтеровского» кресла. И сам он в эту минуту похож на Фернейца.
«Нужны, голубушка! Вы уж постарайтесь, немного осталось. А насчет писем могу лишь посочувствовать. Мой старший тоже не пишет – звонит раз в полгода, и все. Кстати, это вам!»
Надпись исчезает, и на черном экране медленно проступает белый четырехугольник. Вот он покрывается рябью, пробиваются цвета – синий, желтый…
Снимали относительно недавно. Внизу маленькие цифирьки: «06.10.16:40». Она не одна – рядом с наглым видом возвышается загорелый парень, по‑хозяйски положивший руку на ее плечо. На миг сердце резануло горячей ревностью. Да какой!..
Я улыбнулась, покачала головой. Да вот так, Стрела! Очень просто!
…Синий мяч катится по серому песку, девочка бежит за ним, на миг оборачивается, смеется. Маленькая девочка ‑ростом с зимний сапожок…
Девочке уже семнадцатый пошел. А мне, старой бабе, – тридцать пятый. Вот так! А сей загорелый демон – скорее всего тот самый Пол, который шпрехен зи русиш. Ох, приеду, ох, наведу шмон!
Фотография исчезла быстро, но я оказалась проворнее. Палец лег на «save as…». Есть! Как только кончится разговор, включу принтер.
«Девятый, спасибо! Вернусь – лично поцелую. Пока же лобызаю виртуально».
«Смущен. Краснею. Держитесь, голубушка. Если что, немедленно шлите сигнал „Этна“. Лично полечу вас вытаскивать».
Старый добрый дедушка надевает пятнистый комбинезон, деловито подтягивает ремень десантного «АКС‑99»… Но рожица не смеется – сейчас Девятый не шутит.
Ну что тут сказать?
«Спасибо. Еще раз. И еще раз – на будущее. Стрела».
Все!
Теперь можно выключить компьютер. Нет, сначала включить принтер, выкатать снимок, всплакнуть…
«Воздух. Воздух. Воздух».
Я замерла. Экран посинел, словно кому‑то там, в неведомой дали, и вправду не хватило кислорода. Секунду‑другую я смотрела не понимая; затем, наконец сообразив, бросила пальцы на раздолбанную клавиатуру.
«Воздух». Мать твою, экстренная связь! Ну, ничего себе!
«Здесь Стрела. Слушаю!»
«Воздух» – вне очереди, вне любых графиков.
За пять лет – ни разу!
«Здесь Пятый. Будьте готовы для приема важного».
Опаньки номер два…
Хорошее настроение куда‑то исчезло, сменившись знакомой злобой. Ну хрена ему нужно? Война? Да хоть и война, мог бы так не пугать. Что за мода пошла у начальства – раздельные сеансы связи проводить?
«Пятый – внедренному сотруднику Стреле. Срочно. Секретно. Разглашение запрещено. В настоящий момент вы подвергаетесь явной и непосредственной опасности. Ввиду невозможности проведения эвакуации по варианту „Этна“, настоятельно прошу и требую. Первое…»
Холодный пот – это мелочь. Вот когда кончики пальцев холодеют – это плохо. Пятый – дурак, но с «явной и непосредственной» даже дурак шутить не станет.
«…категорически запрещаю любые личные контакты со специалистом, не относящиеся непосредственно к работе. Повторно и настоятельно запрещаю любую откровенность личного порядка. Второе. Встреча специалиста с Молитвиным должна быть проконтролирована согласно стандартной процедуре. Результаты контроля – экстренно по каналу „Проба“. Как поняли „Воздух“, Стрела?»
Что ответить? «От идиота слышу»? Азия‑с, не поймут‑с. А жаль!
«Сотрудник Стрела поняла „Воздух“ правильно».
Ну, козел гребаный! Напугал до мокрых трусов, а всего делов‑то… Стандартную процедуру ему!
Козел!

3

…Саша сидит прямо на траве в своей старой линялой куртке (кажется, их и называли «штормовками»), в руках – сигарета, по белесому небу беззвучно носятся огромные черные шмели.
– Ты мне почти не снишься, Саша. Почему сейчас? Почему я тебя все время вспоминаю?
Я знаю, что вижу сон, и даже понимаю почему. Перенервничала, передумала, ко всему еще ‑кретин Пятый. Любой психоаналитик из новичков в два приема разъяснит. Но все‑таки, почему?
Он молчит, смотрит в сторону. Можно и не спрашивать, ведь это сон, я разговариваю сама с собой. Но удержаться трудно.
– Что‑то случится, да? Что‑то плохое?
Саша медленно кивает, и вдруг я понимаю – правда.
Случится.
Или уже случилось.
Небо надвигается, каменеет, черные шмели множатся, пляшут перед глазами.
– Со мной? Или… Нет, с нею ничего не может случиться, правда? Ну скажи! Кивни!
Он молчит. Спрашивать бесполезно. Саша давно мертв, и я все должна понять сама. Понять. Сделать. Умереть. Как получится…
И тут я вижу, что нелепая «штормовка» исчезает. На Саше белая рубашка – та самая, с неаккуратно пришитой пуговицей. По груди расползается красное пятно…
Я кричу – громко, изо всех сил. Кричу – но не могу проснуться.
Наверное, это и есть Ад.

Пятница, двадцатое февраля

Локальный чемпионат по матоборью* Батюшки, внучка и Жучка* Воскресение Капустняка‑великомученика* Железная Марта* Тебе бы прокурором быть, Эми! 
– Алло, Гизело слушает!
Трубка в руке, но я еще сплю. До привычного воя будильника не меньше получаса. Хотела бы я знать, какого черта!..
– Слушаешь? Так разуй ухи, подстилка прокурорская! «Братва» тебе передать велела: харе копать под Капустняка. Усекла? А не усекла, так мы тебя, суку, месяц в жопу трахать будем, а потом в бетон зальем и насрем сверху. И родичей твоих замочим по списку! Усекла, падла?
Усекла. Уже дрожу.
– Чего молчишь? Обоссалась?
Угу. Ой, и страшно же мне! То есть в первый миг, конечно, пуганулась, но на уровне неожиданного хлопка над ухом – не больше. А голосок‑то женский! Повесить трубку? Ну нет, сама нарвалась!
– А теперь ты сними гнид с ушей, бикса коцаная! За «подстилку» жопой своей сраной ответишь, а «братве» передай, перед тем как они тебя на клык ставить будут, что петухи они грязные…
Для такого ответа можно и не просыпаться. Нажми кнопку – само польется. Когда‑то в колонии мы чемпионат устроили – по матоборью.
Кто кого дольше; до первого повтора. Моя респондентша и на третий разряд не потянула бы.
Слушала она долго, минуты две, и лишь после повесила трубку. Можно было идти под одеяло – досыпать. Досыпать и потом, за кофе, делать два простеньких вывода.
Во‑первых, мы с дуб‑дубычем на верном пути. А во‑вторых, никакая «братва» ничего мне не передавала, и я зря распиналась перед этой стервой. «Братва», а тем паче «железнодорожники», предупреждают иначе. Значит, либо перепуганная дилетантка – либо что‑то совсем другое, о чем и думать не хотелось.
Уходя из дома, я машинально заглянула в почтовый ящик. Вкупе с местной газетой «Время» и листком рекламы моющих средств там обнаружилась странная бумаженция.
Я пригляделась.
«На море‑окияне, на острове Буяне, стоит стол, Божий престол, на столе лежит тело белое, закаменелое, за столом сидят судья и прокурор. Господи, Мать Пресвятая Богородица, окамени им губы, и зубы, и язык – как мертвый лежит, не говорит, так и они б не приписывали, не придирались, не взъедались! Как лист опадает, так бы ихние дела от меня отпадали. Аминь. Аминь. Аминь».
Край листа был явно смазан клеем и засыпан поверх серым маком.
Словно бублик.
Я неслышно выругалась, в клочья разорвала подосланный наговор и, выйдя на улицу, пустила обрывки по ветру на все четыре стороны.

*** 

Обложат поутру – будут обкладывать весь день. Почти примета. Причем из тех, что сбываются. Так и вышло.
Не успела я освоиться за своим рабочим столом и прикинуть: сразу к дубу идти или Петрова‑буяна обождать? – как дверь с жалобным треском (видать, ногой поддали!) отворилась.
– Твою дивизию, Гизело! Хрена ты себе позволяешь? Думаешь, незаменимая, да? Так мы таких незаменимых на четыре кости…
– Добрый день, господин Ревенко. Вы правы, погодка сегодня – хоть куда! Солнышко…
Погода и впрямь неплоха – впервые за целую неделю. Мороз и солнце, день чудесный… Жаль, не начальнику следственного сие оценить!
– Мы, Гизело, с тобой долго панькались! А теперь все – баста! Саботажа терпеть не будем!
Непохмелен. Небрит. Невежлив. Невоспитан. Не в себе. Не…
На мой стол мягко планирует толстый шуршащий журнал на ненашем языке. Большой красный кулак припечатывает его прямо к серому сукну.
– Допрыгалась?
Рявкнуть? Раз рявкну, два гавкну, этак совсем в собаку превращусь.
– Виктор Викторович, а можно еще раз? Или переводчика позовем?
Багровая физиономия застывает в немом удивлении. Наконец сообразив, кто таков загадочный Виктор Викторович (наверное, в жизни его по имени‑отчеству не называли!), Ревенко бухается на стул, машет широкой ладонью.
– Переводчика тебе? Шуточки‑бауточки? Да шефа чуть кондратий не хватил! Журналюги, мать их, с утра мэрию осаждают…
Толстый палец тычет в журнал. Ладно! Беру, читаю. С трудом читаю – по‑немецки все‑таки. Впрочем, фотографию отца Александра узнаю сразу. Так‑так, «Шпигель», свеженький. Когда доставить успели? А вот и заголовок. Второе слово – «Gewissen» – «совесть», первое – «Gefangene» – «пленник», нет, скорее «узник». Между ними «der»… Стало быть, «Узник совести». Что и следовало ожидать. Я ведь предупреждала!
В номере было все: и письмо самого отца Александра, и послание Валентина, архиепископа Берлинского (он же член синода Зарубежной Православной), и, конечно, статья. Фотография отца Николая тоже имелась, но маленькая – в самом конце, рядом с видом нашей тюрьмы, что на макушке Холодной Горы. Тут есть чем гордиться. «Белый Лебедь» (а хорошо прозвали!) уцелел даже во время Большой Игрушечной. Только покрасить пришлось.
– С тюрьмой – прокол, – сообщила я, откладывая журнал. – Граждане Егоров и Рюмин содержатся в нашем изоляторе, так что можем требовать опровержения. В остальном, боюсь…
– Ты Ваньку‑то не валяй, Гизело! – теперь в его голосе не рык, а хрип. – Здесь, мать его, прямо сказано, что письмо попа этого ты переслала!
Что, не так?
А ведь обидно! Могла бы и переслать. Но меня не просили…
– Вот! Гляди! Черным по‑русскому – «следователь прокуратуры Гизело», «это письмо», «передала». И как передала, тоже сказано – «через прессу и адвокатов».
– Ну, положим, не совсем по‑русскому, – уточнила я и вновь взяла журнал. Ага, здесь. «Chungsrichter…» Ишь ты!.. «Следователь прокуратуры Гизело…»
Дело идет со скрипом, и я подумываю, не включить ли компьютер – там у меня неплохая программа‑переводчик. Впрочем, главное понятно и без подсказки. Кто‑то из пушкинских персонажей хорошо выразился о знании грамоты перед намыленной петлей.
– Сами переводили?
Смутился. Впервые за весь разговор.
– Да оно мне… Я, Гизело, в школе английский учил. Лидка перевела. Ну, ты знаешь…
Знаю. Вся прокуратора знает. Лидия Ивановна Жукова, кличка Жучка. Я бы с такой кличкой и часу не прожила – застрелилась. А наша Жучка ко всему еще и полиглотка. Поли‑глотка. Гм‑м… Ладно, по поводу сего не мне судить, а вот что касаемо статьи…
– Здесь сказано следующее: «Письмо отца Александра получено не по официальным каналам, поскольку следователь прокуратуры Гизело препятствует общению арестованного не только с прессой, но и с его адвокатами». Препятствовать! Hindern!
И снова обидно. Ведь не препятствовала же!
– Гражданин Егоров сам от адвоката отказался! – Ревенко тычет пальцем в абзац, сопит над самым ухом.
– А не врешь?
Я, гляжу на часы. Десять. Бравый сержант Петров ждет в приемной.
– Вот что, Ревенко! Сейчас вы пойдете и возьмете словарь. Потом вернетесь – и извинитесь.
Все!
Послушался. Сам, конечно, переводить не будет, опять Жучку посадит. Ничего, ей полезно – поли‑глотке!
Все это было бы смешно… Но это совсем не смешно. Опальные батюшки по‑прежнему в камере, статья едва ли поможет, скорее еще больше раздраконит наших Торквемад, а мне сейчас предстоит душевный разговор о стандартной процедуре. Вновь, в который раз, гляжу на табло говномера. Зашкаливает!
2

Что такое «стандартная процедура» довелось узнать лет эдак с тринадцати. Точнее, о многих стандартных процедурах, поскольку в каждом деле есть своя. Арест – кидают лицом на пол, наступают сапожищами на ладони. Обыск – ставят лицом к стене, лезут пальцами в задний проход. А потом… А потом, согласно очередной «стандартной процедуре», я обеспечивала «освещение» объекта «Паникер». Вначале приходилось писать все разговоры, потом поверили – разрешили выбирать самой. С тех пор в постели я могла расслабиться – если, конечно, в спальне не стоял «жучок». Контроль «внедренного сотрудника» – тоже стандартная процедура.
Теперь буду «освещать» Игоря. Игоря Дмитриевича Волкова. Так мне и надо…
Бог весть, может, и вправду существует телепатия. Во всяком случае, этим утром старший сержант Петров посматривал на меня с особенным неродобрением. Пугануть? Ни к чему, что могла, давно сказала.
Лучше по‑другому.
– Как поживает гражданин Залесский?
Тяжелый вздох. Видать, поживает не очень.
– Да так себе, Эра Игнатьевна. Без сознания. Еле‑еле воду пить может.
Зря не послушалась и «Скорую» не вызвала! Этот Молитвин, похоже, только по кентаврам спец. Вроде коновала.
– О гражданине Крайцмане ничего нового? Нахмурился. Дернулись губы.
– Нет…
Нет – и спрашивать нечего. Впрочем, одна мыслишка упрямо не оставляет. Глупая, конечно…
– Извините, Ричард Родионович, за такой вопрос. Вы… Или гражданка Крайцман… Не пытались узнать о вашем друге как‑то… по‑другому?
– У гадалки?
Хотя бы у гадалки. Город наш непростой. Говорить ему явно не хотелось. Губы вновь скривились:
– Да как вам сказать, Эра Игнатьевна? Пробовали, в общем. Ерпалыч… В смысле, гражданин Молитвин, его, Фимку, вроде бы услышал. То есть не его, а как сердце бьется. Говорит, жив и не болен… Да ни черта я этим сенсам не верю!
И я не верю. Правда, гражданин Молитвин непрост. Ох, непрост старикан, кентов одним словом смиряет!
– Я про психов узнал.
Это про каких? Но сразу вспомнилось: о тех, к которым и загремел доктор‑биохимик.
– Я Андрюху Дашкова… Того, про которого я вам говорил… Ну, накрутил я его, чтоб с архарами потолковал. Не прямо, конечно, это я понимаю. Он, Андрюха, мастер всякие жутики пересказывать; иногда так завернет, что ночью, извиняюсь, в сортир сунуться страшно. Стал он архарам этим про маньяков вкручивать, ну и… В общем, это место иначе называется. Голицыне. Или Голицыны.
– Психи Голицыны, – вздохнула я, доставая карту. Бесполезно: я и так помнила, что ничего подобного у нас в области нет. Ни Голицына, ни Голицыных. И Психов Голицыных – тоже нет.
– А может, это фамилия директора дурдома? Он лишь пожал плечами. ЭтЬ узнать просто, но разгадка не здесь.
Все, исчерпались. Пора.
– Сегодня в полдень гражданин Молитвин на квартире вашего друга Алика встречается с одним человеком. Вы должны быть там и обеспечить безопасность. Ясно?
– Буду.
Я вздохнула, достала из сумочки диктофон.
Маленький такой, черненький.
– Положите в карман и запишите разговор. Ровно в девятнадцать по нулям доставите ко мне на квартиру. Это тоже ясно?
Кажется, он хотел вскочить, но сдержался.
В глазах горела ярость.
– Стукачком делаете… гражданка следователь?
Лучше бы по лицу ударил! Нет, парень, не ты здесь стукачок, не ты!
– Гражданин Молитвин проходит свидетелем по важному уголовному делу, – скучным голосом начала я– – Если конкретнее, то по делу об убийстве. Нераскрытом убийстве, сержант! Вы понимаете, что это такое?
Ярость исчезла – он слушал. Что такое нераскрытое убийство в нашем городе, даже жорику понять можно.
– В придачу мы ищем гражданина Крайцмана. Кто знает, что в разговоре выплывет?
Я давила – куда можно и куда нельзя. Господи, ведь не простится!
– Официальную санкцию на запись выдадите?
В голосе слышалась издевка. Это был уже перебор. Явный. Мент поганый! Дон‑Кихота из себя корчит!
– На вас три статьи висят, старший сержант. Хотите еще отказ от помощи следствию? Статью назвать?
Не понадобилось. Петров медленно встал, скрипнул зубами, рука потянулась к диктофону.
Я отвернулась.
За столом возвышался розовощекий дуб, и была златая цепь…
Впрочем, я это уже видела; А если не это, то нечто, весьма…
– Привет, подруга!
Я открыла рот, дабы навести порядок в дендрарии (хоть бы встал, негодник, дама все‑таки зашла!), открыла – и закрыла.
На дубе оказались очки.
Обычные, дешевенькие, с толстыми вогнутыми стеклами, они странно смотрелись на румяной физиономии, создавая иллюзию невероятного явления. Если бы я не знала, кто передо мной, то могла бы решить, что вижу следователя Изюмского, напряженно размышляющего над грудой бумаг. Размышляющего! Думающего! Homo sapiens!
Бред! Конечно, бред, все это – из‑за очков!
– Ты посиди. Эра Игнатьевна, тут, блин, концы с концами…
И «блин» на месте, и тыкает, мерзавец, но…
Чудо Маниту, не иначе!
Дуб поднес какую‑то бумаженцию к самым глазам, почесал лоб, вздохнул:
– Блин!
Бумага легла на стол, очки присоседились рядом, дуб стал дубом, но странное чувство не исчезло.
– Никогда не видела, как мой дядька по стенкам бегает?
Я моргнула. Потом еще раз. Он что, шутить научился? Бегающего по стенкам Никанора Семеновича я пока не видела, но в чем дело, догадалась сразу.
– Из‑за статьи в «Шпигеле»?
– Ага. – Дуб вновь устало потер лоб, хмыкнул.
– Хрена им всем попы эти сдались? Тут такой компот!.. Ну че, рассказать?
Признаться, я шла в сие место, дабы узреть на столе бутылку коньяка и напроситься на рюмку. В такое славное утро – не грех. Даже немножечко, чайную ложечку…
– Рассказывайте, Володя. Теперь моргнул уже он, но опомнился удивительно быстро.
– С чего начать? С херни или с фигни? Кажется, я рано обрадовалась. Дуб есть дуб.
Но если выбирать…
– С херни, конечно!
Он порылся лапищей в куче бумаг, достал нужную.
– Во! Значит, так. Настропалил я Жучку, то есть Лидку Жукову, чтобы она по Интернету полазила. Она и так там вечно лазит, мужиков голых ищет!
Ай, Жучка! Знать, она сильна!
– Это с центрального, как его, блин? А, сервера! Интерполовского.
Распечатка. Оригинал, естественно, на английском. А вот и перевод. Наверное, поли‑глотка и переводила. Да она прямо нарасхват идет! Так‑так, двенадцатого октября в городе Порту, Португалия, в гостинице «Король Альфонс»…
Внезапно я почувствовала, что дурею. То есть я уже дура. Законченная. А как иначе, если двенадцатого октября в этой самой гостинице…
Труп разыскиваемого Интерполом международного преступника Бориса Панченко, он же Андрей Столярян, он же Эдуард Говорков (начитанный, падла!), известного также под кличками Бесса‑раб и Капустняк, был найден в туалетной комнате. Смерть наступила от передозировки наркотика «фленч». Следов насилия не найдено, в номере обнаружена большая сумма в долларах США, пистолет «байярд», проспекты лиссабонского клуба геев «Маре» и… И многое, многое другое. Отпечатки пальцев, группа крови, особые приметы…
– Вот еще.
А вот и еще. Фотографии: знакомая черная борода, крестик на волосатой груди. Он!
Итак, Капустняк давно мертв, а я – дура. Мы дураки. Классический ложный след…
– Ну че? Херня выходит?
Куда тут спорить? Она, родимая, и есть.
– А где фигня, Володя?
Можно и не спрашивать. Фигня – это то, как лихо нас провели в «Казаке Мамае». А если бы не Жучка? Бегали бы еще год, искали мертвеца.
Дуб пошелестел бумагами, поднес к глазам распечатку.
– А теперь, блин, фигня. Это из Москвы, свежая. По оперативным данным, пятнадцатого января там состоялась сходка «авторитетов». Делили западносибирскую часть нефтепроводов, их раньше «тюменцы» держали. Так вот, от «железнодорожников» был Капустняк. Присутствовал, сука! Теперь Лейпциг, конец января. Там, блин, Капустняка тоже видели…
– Двойник? – ляпнула я первое, что в голову пришло.
Широкие плечи дуба неторопливо поднялись. Поднялись, опустились.
– Да пес его знает! В Москве он же среди своих был, они его как облупленного… А в Лейпциге он у Шиффи Клаудии гостевал, у модели этой. Трахал ее, в общем. Он ее давно трахает.
Да, мужика в постели трудно перепутать! Или этой Шиффи все едино, были бы доллары в придачу к черной бороде?
– Ну а с февраля он, блин, у нас сшиваться стал. Вот, по дням. Тряхнул я свидетелей, запряг трех гавриков, чтоб всех опросили… это завсегдатаев «Казака Мамая». В феврале Капустняк был там трижды. Ел, пил. Общался. С некоторыми – очень тесно, но уже не в баре. В том числе со своими старыми дружками, общим счетом с тремя. Плюс бармен Трищенко, плюс вольный стрелок Кондратюк. А вот с Очковой его не видели. В феврале она была в «Мамае» только раз – в самом начале.
– Это еще не вся фигня, Володя!
Вспомнилась милая утренняя беседа по телефону. Рассказать? Вроде бы к месту выходит.
Дуб слушал внимательно, хмурился, крепкие пальцы комкали ни в чем не повинную бумагу.
– Ясно, подруга! Вот, блин, тварь! Думаешь, Очковая звонила?
– Думаю, – кивнула я. – Случайного человека они привлекать бы не стали. Зачем лишний раз имя Капустняка называть? А женщин там и нет, одни лица нетрадиционной… Пидоры, в общем.
Мы оба засмеялись, хотя смеяться было не над чем.
– И еще одно, Эра Игнатьевна, – на этот раз в его руках была не бумага, а целая папка. – Дело «Турист‑траст». Видели его там. Дважды. Заходил в офис в начале февраля.
Бумаги я смотреть не стала. Уже просматривала – в кабинете Никанора Семеновича. «Турист‑траст» – лихая фирмочка, вербовавшая молоденьких дурочек на «интересную и высокооплачиваемую работу в Греции и Италии». Курсы манекенщиц и секретарш, рост не ниже, бюст не меньше… Пока спохватились, два десятка дурок с ростом и бюстом укатили в неизвестном направлении. Дело завели только десять дней назад, когда мамаша одной из них наконец‑то сообразила.
Раз, два, три, четыре, пять, Капустняк шел погулять… Нет, это Молитвин шел гулять, а Капустняк встретил его, триста гр. вручил.
Час от часу не легче.

3

На моем рабочем столе я обнаружила знакомый номер «Шпигеля». К нему прилагалась записка, исполненная на обрывке (скорее, огрызке) бумаги, .почему‑то нотной. Почерк ужасный, но разобрать оказалось все‑таки можно. От Ревенко? Да от кого же еще!
«Ты, Гизело, меня извини! Жуковой, стерве, оборву все, что висит!»
Вот так! Лично извиняться не пожелал. Остается утешиться видением экзекуции над Жучкой. Подвесит ее Ревенко к люстре, возьмет клещи, а еще лучше – овечьи ножницы…
Полюбовавшись размашистой подписью, я спрятала записку, а заодно – и журнал. Пригодится – там в конце, кажется, о новых моделях Версаче‑младшего…
– Дзинь! Дзи‑и‑инь!
Снова‑здорово! Кого черт на этот раз!..
– Гизело слушает!
– Эра Игнатьевна, к вам гражданка Крайцман звонит. Говорит, срочно.
Гражданка Крайцман… Собственно говоря, это дело я официально не веду, да и порадовать ее нечем.
– Соедините.
Бип! Би‑и‑ип! Старый у нас коммутатор, странно что по сей день работает. Говорят, Тех‑ники каждый день по три буханки переводят перед иконой Святого Александра Нижнетагильского…
– Алло! Я говорю с Эрой Игнатьевной Гизело? Голос в трубке – железный. Каждое слово – как подкова. Бац! Бац!
– С нею. Добрый день.
– Я Марта Крайцман. Вы слышите? Крайцман!
Крайц! Крайц! Бац! Бац!
– Я звоню по поводу моего сына – Ефима Гавриловича. Как мне сказал Ричард Родионович, вы имеете отношение к его поискам…
Голос гремит, лязгает. Так и кажется, что сейчас прозвучит: «Приказ Верховного Главнокомандующего… Всемилостивейше повелеть соизволил… Каждого десятого ‑расстрелять. Каждого третьего – повесить. Остальных – на минное поле…»
– У меня есть новые сведения о нем. Мой сын жив и здоров. Вы слышите?
– Слышу.
Видимо, она тоже сходила к гадалке. Или Неуловимый Джо Ерпалыч обрадовал.
– Ефим Гаврилович только что мне звонил…
Моя челюсть начинает отвисать, но очень ненадолго. А почему бы и нет? Ищем, ищем мы Фимку, а гражданин Крайцман к подружке махнул.
Куда‑нибудь в Бухарест.
– Он звонил по сотовому телефону. Прошу обратить внимание на то, что такого телефона у него нет. Говорил издалека, но в пределах области.
Подковы вбивались в асфальт. Вот это нервы! Чудеса. У нее хватило сил сообразить, что после разговора трубку вешать не надо, а надо положить ее рядом с аппаратом и – бегом к соседям…
– Ефим Гаврилович сообщил мне, что он жив, здоров и нашел себе новую работу. Голос его звучал в целом нормально.
«В целом нормально». Хорошо формулирует!
– Простите, Марта…
– Марта Гохэновна.
Я сглотнула. Гохэновна. Тоже вариант!
– Марта Гохэновна, он ничего не говорил о своей новой работе?
– К сожалению, я не успела записать разговор. Кажется, он употребил слово «интересная». Даже «чертовски интересная». Однако, прошу учесть, Ефим Гаврилович – человек увлекающийся. Но я все же полагаю, что он говорил искренне. Его не принуждали. Обещаю следующий разговор записать и передать вам.
И тут – стандартная процедура. Побольше бы таких сознательных!
– Я могу рассчитывать, что со стороны прокуратуры будет предпринято все необходимое для поисков Ефима Гавриловича?
«Товарищ Жюков! Ви уже взяли город Берлин? А не то ми вас накажем!»
– Можете, Марта Гохэновна. Можете. Рассчитывать она, конечно, может. Все мы можем на что‑то рассчитывать. Я, например, на сигнал «Этна». Только вот Пятый намекнул. Очень плохо намекнул: «ввиду невозможности проведения…» Неужели врут? Неужели бросят?
В трубке давно гудел отбой. Я прицелилась, дабы водворить ее на место, но внезапно взгляд скользнул по циферблату. На «Роллексе» без четверти двенадцать, Молитвин, наверное, уже на месте, трубка в руке – судьба! Заодно и спросим…
Писклявый голосишко произнес «Алло?». Даже не «Алло» – «Але?».
Ага, «куриочка»!
– Гражданка Бах‑Целевская, пригласите к телефону гражданина Молитвина!
В ответ – испуганное «Ой!», молчание и, наконец:
– Он занят! Просил не беспокоить!
– Тогда я вас побеспокою! – озлилась я. – Гражданка Бах‑Целевская, когда у вас срок прописки истекает? Через месяц, кажется?
– Ой!
Опять молчание, на этот раз долгое. Что‑то стукнуло, словно трубку уронили, а затем вновь подняли:
– Зачем ребенка пугаете, Эра Игнатьевна?
– Добрый день, Иероним Павлович! – подхватила я. – Это я еще не пугаю. Я вообще никого пугать не собираюсь. Просто хочу напомнить, что у вас сегодня в полдень…
– Склерозом не страдаю.
Его голос звучал холодно, со знакомым презрением, но на этот раз меня его тон только позабавил. Пусть себе. А хорошо получилось: Игорь как раз приехал, а ему – подарочек. Злись, злись, сейчас ягодки пойдут, вслед за цветочками!
– Заодно объясните, пожалуйста, что за дела у вас были с гражданкой Калиновской Любовью Васильевной, а также с гражданином Панченко Борисом Григорьевичем?
– Никаких!
Прозвучало решительно – и весьма, но пять лет в прокуратуре не проходят даром. Испугался! А вот тебе еще!
– Триста гривен, конечно, не деньги, но если учесть, что ваши знакомые проходят по «мокрому» делу!..
Теперь – пауза. Осмыслил?
– Хорошо, слушайте…
Осмыслил!
– В последнее время я занимался частной практикой – по тому адресу, о котором вы меня спрашивали. Нечто вроде Техника‑любителя. Или кустаря, не знаю, как лучше выразиться. Мелкий ремонт, ссоры в семье, насморк у младенцев. Панченко я не знаю, а Калиновская месяца три назад заказала мне одну мелочь. Вполне законную мелочь. Я сделал. Тогда она стала намекать, что мною интересуются, как она сказала, серьезные люди. Конкретно она называла какого‑то Капустняка. Я отказался, тогда она… Или уже не она, не знаю. В общем, прислали странного человека – уговаривать. Но я снова отказался. Вот и все.
Все?
– Ваши дальнейшие неприятности – из‑за этого?
– Отчасти… Извините, гражданка Гизело, мне надо к Алику… к гражданину Залесскому.
«Гражданка Гизело» прозвучало просто бесподобно.
– До встречи, Иероним Павлович! Отвечать было некому – в трубке гудел отбой.

4

Нынче милому прийти,
Он, поди, уже в пути.
Холодильник я набила…
Ой, чемусь произойти!

Частушки мне никогда не нравились. И я вовсе не удивилась, когда Саша рассказал, что выдумали их не русские, а татары. Выдумали – и презентовали вместе с игом. Мне‑то, конечно, что русские, что татары – едино, но частушки не люблю. Балалайка, косоворотка, онучи… Или опорки, не помню уже. Однажды мы с Сашей были в столице, зашли в «Националь», а там – балалайки. Как сказано в одной книге – свежесрубленные, размером с избу. Саша смеялся, вспоминал каких‑то «ярославских ребят». Интересно, когда это было? При Мамае?
Но так или иначе, а холодильник я набила. Жаль, готовить не было времени, но магазины у нас неплохи, а микроволновка у меня отличная – завода «Коммунар», с обязательной голограммой Святого Пелузия (не с наклейкой‑самоделкой, которую каждый месяц менять надо, а с настоящей фабричной). Удобно: даже булочку крошить не надо, сама греет, сама и жертву бескровную творит.
За счет перепада температур.
Конечно, есть микроволновки и получше, со «знаком качества» (пентакль, в нем Неспящее Око, гарантия – сто лет), но на подобное даже моей зарплаты не хватит.
В баре тоже все в порядке. Эх, дуреха, не удосужилась спросить, что, собственно, Игорь пьет. Я его все коньяком пичкала, а вдруг он водку любит? Водка‑то есть – всякая: даже «Вулык», «Солодка медова настоянка» сорока градусов – умеют ведь, алхимики! А если вино? Сухое? Десертное? Вин разных – море, всех не напасешься.
Да, подготовилась. Как бишь это под балалайку будет?

Полюбила я шпиена
В ходе тайной акции.
Будем мы лобзать друг друга ‑
Вплоть до ликвидации!

Бр‑р‑р! Пошутила, называется! Слава Богу, Игорь не из нашей конторы! И я ничуть не нарушаю строгий приказ Пятого, поелику не пригласить в гости своего, так сказать, коллегу – подозрительное хамство. Ну, пиццу съедим, ну, чайку попьем. Вот если бы я, дура старая, достала бы сейчас булочку, разожгла конфорку да прочитала пару‑тройку строчек из брошюрки, что прикупила по пути домой! Купила, хотя самой стыдно. Просто так прихватила – киоскерша понравилась: старенькая такая, улыбчивая, я у нее всегда газеты покупаю. Купила и это. Пусть в сумочке лежит, читать не буду. То есть вслух не– буду, а так, глазами…
Типографская краска на обложке смазана – точь‑в‑точь на физиономии полногрудой молодки, оседлавшей заголовок. Заголовок гласит «Любощи», для непонятливых же имеется пояснение: «Любовные заклинания и заговоры. Рекомендовано областным комитетом по делам молодежи». Ну‑с, что там обо мне?
«Перед первым свиданием», «При полюблении чужого мужа/жены», «От преждевременной потери девства». Богатый репертуар! А насчет кентов есть? Конечно, есть: «От любострастия китовраса (кентавра)». Я уже хотела спрятать забавную брошюренцию, но тут мой взгляд скользнул по чему‑то более близкому.
«При полюблении молодого. Добыть нитку, пуговицу или вынуть следок (см. „Предисловие“), после чего ровно в полночь раздеться догола, зажечь „алтарку“…» Это не надо… А вот и слова: «Месяц на небе, уж в земле…»
Ни в чем не повинная книжица полетела на пол. Дура! Ой, дура! Прав Девятый, пора в дур‑дом! Бедный Игорь, еще за китоврасиху меня примет!
Я подошла к зеркалу, взглянула… Что есть, то есть, могло быть и хуже. Было бы время, забежала бы в соседний салон красоты (тот, что «Под Святым Феофилактом») или хотя бы крем прикупила, который с освященным елеем. Говорят, неплох! Ладно, свечку Анне Кашинской поставила, остается нанести боевую раскраску; и, конечно, платье. Их у меня два, оба хороши, но…
Звонок в дверь. Уже? Но ведь Игорь должен прийти в восемь! Сейчас только семь! Девятнадцать ноль‑ноль!
Да, пора в психушку.
Девятнадцать ноль‑ноль, старший сержант Петров точен.
Хмурый взгляд, рука под козырек.
– Разрешите!
Голос мне его не понравился. И вид не понравился. И не потому, что хмурый. Сержант словно что‑то знал и заранее предвкушал эффект.
– Заходите, Ричард Родионович! В глазах блеснуло нечто, похожее на злорадство. Или мне уже чудиться начало?
– Извините, госпожа старший следователь, спешу! Вот!
«Вот» – это знакомый черный диктофон и стопка каких‑то листков.
– Честь имею!
Рука вновь взлетела под козырек. Тяжелые сапожищи застучали по лестнице.
Ладно! Дело сделано. Завтра утром пошлю по каналу «Проба», это совсем близко, на соседней улице. Разве что стоит прокрутить запись. Вдруг сержант решил концерт группы «Мумификация» записать?
Я в некоторой нерешительности начала учинять досмотр платьям, развешанным на спинках стульев, вздохнула, присела к столу. Слушать все подряд я не собиралась. К чему? Приказа подглядывать в замочную скважину не было, пусть сами разбираются.
Легкое шипение. Щелчок. Негромкий, но четкий голос Игоря. Голос гражданина Молитвина; он, как всегда, чем‑то недоволен. Можно жать на «stop».
Записалось – и ладно. Интересно, что там на этих листках? Неужели добросовестный жорик набил разговор на компьютере, распечатал? Чушь, не успел бы.
Я вновь поглядела на платья, затем на часы; и уже просто так, для очистки совести, перемотала пленку – где‑то на треть. Так сказать, последняя проверка.
«Play» – и тишина. Нежели они говорили так мало? Ну, слава Богу, проклюнулось!
Проклюнулось?
Что проклюнулось? Может, у них тоже стояк лопнул?
Стояк?
Из крохотного динамика плескало море. Волны бились о каменистый берег, с шумом уползая обратно, захлебывались воплями чайки, потом вдруг из ниоткуда наслоился гул голосов, звон посуды…
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!»
Звон гитарной струны. Течет, плавится…
«Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка! Вот, капрал свидетель…»
«Да, мистер Мак‑Эванс. Только капрал Джейкобс упомянул еще кое‑что! Что, перед тем как Пола съела акула, кто‑то стрелял в него, тяжело ранил и, по‑видимому, продырявил его лодку, чтобы замести следы!»
«Тебе бы прокурором быть, Эми…»
Крик чаек – долгий, отчаянный… стон над волнами.
И еще почему‑то: льдинками катаются под невидимыми пальцами клавиши фортепиано, льдинками катаются слова, произнесенные чуть сиплым, незнакомым голосом:

– В жизни‑реке разошлись берега;
Телка – полушка, да рубль перевоз!
Но занесет хоть к чертям на рога ‑
Память жива, и плевать на склероз!
Вальс не окончен, и дело не в нем ‑
Будут и там наших внуков рожать,
И для кого‑то появится дом,
Дом,
Из которого не захотят уезжать…

Я не помнила, как нажала «stop», как вскочила, бросилась в коридор. Очнулась у двери – ткнулась лбом, не почувствовав боли.
Бежать?
Куда бежать?
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!»
Ее голос.
Ее!
Год назад мы говорили по телефону, я записала разговор, потом прокручивала – целый месяц, пока не стерла. Слишком было тяжело. Ее голос – не спутаю.
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!»
Это пытка – вновь включить проклятый диктофон, но я решилась.
«Play!»
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!»
Да, это она. Все‑таки достали! Нашли!..
Сквозь черное отчаяние начали пробиваться мысли: странно трезвые, словно за меня думал кто‑то другой. Ее нашли. Нашли – и даже постарались намекнуть, чтобы я не сомневалась. Запись идет на русском языке. Почему? «Тебе бы прокурором быть, Эми…» Куда уж яснее! Вдобавок дурацкая песня… внуков рожать? Намек?! С ее парнем, этим русскоговорящим Полом, случилось что‑то плохое. Убит – чуть ли не у нее на глазах. И теперь пленку переслали мне…
Что должен предпринять внедренный сотрудник Стрела? Слать сигнал «Этна»? И кому это поможет?
Ей.
Я встала и, плохо понимая, что делаю, переоделась. Платье взяла то, что висело слева. Какого оно цвета, сообразить не было сил. Теперь губы… глаза… прическа…
Эти ублюдки все‑таки дали промашку – одну‑единственную, но серьезную. Шантажировать внедренного сотрудника с моей подготовкой опасно. Особенно когда доступен сам. Когда не прячешься за черной телефонной мембраной, за корявыми строчками анонимки. Господа Молитвин и Залесский страшно пожалеют. И их мент поганый тоже пожалеет. Не с той связались, подонки!
Телефон! Если этот мерзавец дома… Или хоть кто‑нибудь из их своры!
Гудки.
Спрятались, сволочи!
Взгляд скользнул по распечатке. Я поднесла к глазам первый лист, затем взяла наугад, из середины – и отложила в сторону. То же самое, но подробнее. Так сказать, беллетристика. Наверно, они там не рассчитывали, что я передам жорику диктофон, и думали просто подкинуть мне распечатку в почтовый ящик. Или как‑то по‑другому – не важно.
Я гляжу на часы – и понимаю:, времени‑уже нет.
Восемь.
Сейчас должен появиться Игорь.
Улыбка!
Черт, разве это улыбка, дура! Вспомни, чему учили! Лойолу вспомни, у него на такой случай дельный совет есть. Закрой глаза! Ты видишь дорогу, пустую дорогу, вдоль нее деревья, листья только начали желтеть…
Улыбка!
Уже лучше.
– Д‑добрый вечер! К‑кажется, не опоздал? Игорь улыбается. В руках – три чайные розы, за спиной – гитара. На миг сердце сжимается болью – гитара! Сесть на диван, " руке – рюмка с ликером…
– Добрый вечер, Игорь! Какие они красивые!
Розы – в ванную, в таз с водой… Есть. Теперь улыбка!
Улыбка!!!
Вводная: пришел гость. Задание: сыграть роль вежливой хозяйки. Ужин, гитара, легкий разговор. Как поняли, сотрудник Стрела?
Сотрудник Стрела все поняла правильно.

Суббота, двадцать первое февраля

Допрос с пристрастием спиритус‑Залесского*…только боженька у них живой * От стрикулиста ко Второму Грехопадению* На горе, на горочке* По дубу прямой наводкой – пли! 
На часах начало второго. Игорь уже в пальто, моя роль подходит к концу. Сыграла.
Господи, неужели я еще жива?
Получается, жива. Роль отыграна, гость прощается, сейчас останусь одна…
Нет!
Внезапно понимаю – не смогу. Кинусь на стену, рвану предохранитель браунинга, сойду с ума – или брошусь в черноту ночи искать этих мерзавцев…
Улыбаюсь.
В десятитысячный раз за проклятый вечер.
– Игорь! У меня несколько дурацкое предложение. Сегодня весь день торчала на работе, голова – как у Страшилы Премудрого, иголки лезут. К тому же коньяк… Давно не пила, признаться. Давайте прогуляемся – полчасика, не больше! Погода прямо новогодняя!
Он не удивляется. То есть, конечно, удивляется, но виду не подает.
– С удовольствием! Я т‑тоже, знаете, сегодня слегка переработался. Очки разб‑бил…
В очках я его еще не видела. Наверное, минус, но небольшой. Бедняжка сероглазый!
– Очки? Вы, Игорь, что, с кентавром встретились?
– Уг‑гадали! И б‑был сей китоврас зело страховиден и зраком м‑мерзок…
Пальто, шапка, сапоги. Диктофон – в карман пальто. И еще: выкатку фотографии, ту, что сделала утром.
Пистолет? Нет, не надо.
Понадобится – руками на части разорву.
Мы идем по улице – тихой, совершенно пустой, покрытой свежим чистым снегом. Давно заметила: в этом городе улицы пустеют с темнотой, особенно зимой. Каким‑то образом Игорь берет меня под руку, и мне становится легче. Он что‑то рассказывает, я отвечаю – не слыша себя. Это нетрудно, этому учат. Кажется, я смеюсь. Какая все‑таки у него красивая улыбка!
Теперь налево. Похожая улица, только чуть поуже. Направо, пересекаем проспект. Поздний «Мерседес» освещает нас фарами. Направо… Здесь!
Возле знакомого подъезда – пусто. На белом, искрящемся в свете фонарей снегу – одинокая цепочка следов. Мужских. Зато чуть дальше, прямо посреди улицы…
Кентавры! Двое, один – гнедой, со знакомой бородищей. И я впервые жалею, что не взяла оружие.
Теперь – стоп. Хлопок по лбу… Нет, это лишнее, достаточно удивленного взгляда на подъезд. Мотивация внезапной остановки – этому тоже учили. Итак: удивление, внезапное озарение (надо же, совсем забыла, нужно передать… или забрать, не важно)…
Игорь слушает весь этот бред, улыбается, кивает:
– К‑конечно, Ирина! Если не в‑возражаете, я тут п‑подожду, к‑кентаврами полюбуюсь…
Свинство оставлять приезжего человека на ночной улице наедине с кентами, но брать Игоря с собой невозможно. А если встретят выстрелами в упор?
– Я быстро. Десять минут – не больше!
Ныряю в темноту подъезда… Все! Дурацкую улыбку – прочь! Первого – кто откроет. Если, конечно, это не будет гражданка Бах‑Целевская.
Сучонку – по шее. А еще лучше – за шею, за «яблочко», и пусть зовет своего сладенького Алика!
Знакомая дверь – уже с новым замком и новыми петлями. Зато звонок старый. Теперь встать слева, если что – не попадут.
Шаги!
Я ждала вопроса, дурацкого «Кто там?», но открыли сразу. Точнее, открыл. Гражданин Залесский – в тапочках, в спортивных штанах, старых, вздутых на коленях, в грязной майке.
– Вы?!
Можно не отвечать – вопрос риторический. «Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?»
Я улыбаюсь, отступаю на шаг. Способ старый – для дурачков. Писатель‑алкаш переступает порог…
Левая тапочка летит в сторону. Гражданин Залесский покорно сгибается в поклоне, шипя от боли. А как не согнуться, когда его кисть – за спиной, вывернута пальцами к затылку, стоит мне двинуть рукой…
– Ни звука! Дернешься – больно будет! Понял? Если понял – кивни!
Он медлит, и я слегка додавливаю. Теперь гражданин Залесский не шипит – стонет. Я же предупреждала!
– Ну что, сладкий мой, понял? Или руку сломать?
Кивок. Вот и хорошо!
– Теперь – вниз! Медленно!
Он подчиняется без звука – то ли перепуган до смерти, то ли о кентах у подъезда вспомнил. Но и я помню о них. Не помогут тебе кенты, писатель!
Руку не отпускаю, хотя бежать ему некуда. Пусть почувствует, ощутит каждую ступеньку. Выход! Уже? Да, уже.
– Стой! Налево, в подвал!
Подвал я приметила еще в первый свой визит. Дверь сорвана в незапамятные времена, ступеньки сбиты. Наверно, здешние пацаны подружек затаскивают – тискаться. Вот и мы этим делом займемся!
Ступеньки кончились. Вокруг темно, и я отпускаю его руку.
Отбрасываю гражданина Залесского к стене.
– Стоять! Дернешься – стреляю. У меня глушитель – не услышат!
Кажется, поверил. Дыхание стало чаще – страшно! А мне каково, ублюдок?
– Ну, добрый вечер, Олег Авраамович!
– Добрый… добрый вечер…
– Отвечать будете тихо и короткими фразами.Ясно?
– Ясно! Но Эра Игнатьевна, почему?!
Очнулся! Рано очнулся, самое интересное впереди!
Я прислушиваюсь – наверху тихо. Из квартиры никто не вышел, кенты колесят на улице. Вот и славно! Спросить о пленке? Нет, ведь есть еще и распечатка, значит, не вслепую работал!
– Вопрос первый. Какое вы имеете отношение к Эмме Александровне Шендер? Молчит. Затем изумленное:
– К кому?
Ударить? Так, чтобы завыл, скорчился, упал прямо на грязный цемент?
– К Эмме Шендер. Там, где она живет, ее обычно называют Эми. Иногда – Эмма.
Молчит. Может, и вправду не знает? Дал ему гражданин Молитвин (или еще какой‑нибудь мерзавец) пленку, дал распечатку. Или не давал, сразу Петрову сунул?
Достаю диктофон. Палец скользит, никак не может найти переключатель.
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!»
«Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка! Вот, капрал свидетель…»
Выключаю. Молчит.
– Слушаю вас, Олег Авраамович!
– Это не ваше дело! Слышите! Не ваше! Ого! Откуда только голос прорезался!
– Не шумите, Олег Авраамович! Итак, что вы знаете…
– Это… Это вас не касается!
Бью. В полную силу, до боли в запястье. Пыльный мешок с отрубями грузно опускается к моим ногам.
– Можете… Можете забить меня до смерти… Не скажу… Это – не ваше дело!
До смерти! С удовольствием! И плевать на Первач‑псов вкупе со Святым Георгием!
– Это мое дело, Олег Авраамович! Эмма Шендер – моя дочь. Сейчас она живет в США, побережье Южной Каролины, Стрим‑Айленд…
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад…
Я сама нашла это место – самое тихое и далекое, какое только могла предложить Восьмая Программа. Уговорить свекровушку было непросто, ох как непросто! Да и не свекровь она вовсе – Сашина тетка, старая, злая, как ведьма, меня на дух не переносит. Помогла жадность – в глухомани пособия гуще, а дальняя родня в Чикаго обещала присмотреть за девочкой, если старуху кондратий . хватит. Но жива ведьма, здорова даже – видать, климат на этом Стрим‑Айленде способствует!
– Вы… Вы говорите правду? В его голосе – удивление, и это решает все. Такое не сыграть. Не знал. Работал втемную. Точнее, его работали.
– Зачем мне врать, Алик? Эмма живет там уже восемь лет, сейчас ей шестнадцать, у нее есть парень по имени Пол, он тоже из эмигрантов…
– Был.
Его голос дрогнул. Был? «Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!» «Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка!..»
– Извините, Эра Игнатьевна, но я вам не верю.
Я оглядываюсь – темно. Ни спичек, ни зажигалки. Черт, дьявол!..
– Поднимемся наверх. Только не вздумайте бежать!
На улицу выходить ни к чему, в подъезде горят лампочки. Темновато, но сойдет.
– Вот фотография! Смотрите! Я достаю снимок – свежий, только что из. принтера – и лишь тогда понимаю, какую делаю глупость. Он никогда не видел Эмму! Я сама – сама, дура! – показываю ему, как она выглядит…
– О Господи! Пашка!
Теперь настает время удивляться мне. Какой еще Пашка? Пол?
– Хорошо. Я вам верю.
Его голос становится тихим и каким‑то странным, словно этот мальчишка постарел сразу на много лет.
– Эми звонила мне несколько дней назад,. чтобы сообщить о гибели моего отца и… и брата. Паши. Павла Авраамовича Залесского. Они живут… жили на Стрим‑Айленде последние годы – переселились из Милуоки по Восьмой Программе.
Не врет? Нет, не врет! Ну и родственничек у бедняги Пола! Но даже если так…
– Пленка. И распечатка. Откуда? Кто вам их передал?
Он качает головой, на губах – грустная усмешка.
– Никто. Все это… получено в пределах моей квартиры. Можете считать это научным опытом. Или спиритическим сеансом – как вам больше по душе.
Научным опытом? Неужели эти штукари способны?! Но ведь сюда не зря прислали Игоря! Игорь! Его можно спросить! Или нельзя?
Во всяком случае, не сейчас.
– Вы, Эра Игнатьевна, прочитайте распечатку. Там понятнее, чем на пленке.
Теперь он говорит еле слышно, и я начинаю догадываться, что парню тоже нелегко. Тоже?! Отец погиб, брат погиб… В голове эхом сумасшествия отдается: «…будут и там наших внуков рожать – и для кого‑то появится дом… дом, из которого…»
– Олег Авраамович! Я вас ударила. Извините! И вообще, извините!
Он качает головой – на сей раз утвердительно.
– Да, конечно. Вы, наверное, решили, что наша банда собралась шантажировать работника прокуратуры? Это я, дурак, виноват: хотел вас, так сказать, озадачить. Знаете что? Лучше вы меня извините. А сейчас… Можно, я пойду домой? Холодно!
Еще бы! Февраль, мороз, а он в спортивных штанах и майке. И в одной тапочке.
Правом.
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА.

Никогда бы не смогла нарисовать его лицо. Не личность – словесный портрет, забывающий бриться: нос прямой, чуть с горбинкой, брови тонкие, щеки слегка впалые – и вечно в щетине (фи!). Особая примета – без всяких особых примет. Тридцатилетний недоросль, любящий пялиться на женские ноги. И чего в нем нашла гражданка Бах‑Целевская, не пойму?
А еще у него странный голос – какой‑то водянистый, бессильный.
Или это я все от злости?
Таков ли он на самом деле, господин литератор?..

– Конечно, Олег Авраамович! Только… Если некоторые люди узнают о моей дочери… Об Эми… Плохо будет не одной мне, плохо будет ей. Ей шестнадцать лет, отца убили, когда девочке и шести не было…
– Не надо! – Алик морщится, гладит рукой бок. – За кого вы меня принимаете? За сентиментального агента 007?.. Ну и бьете же вы, Эра Гигантовна! Вас бы с Фимкой познакомить…
Пожалуй, надо улыбнуться, но я не могу.
Нет сил.

*** 

Мне казалось, прошла целая вечность, но взгляд на циферблат убедил в ином. Одиннадцать минут, на минуту больше, чем обещала. Игорь! Кенты! Как он там?!
Кентавры никуда не делись. Теперь их не двое – пятеро, и вся пятерка сгрудилась у подъезда. Маг по имени Истр стоит прямо перед ними – ровно, широко расправив плечи. Ни он, ни кенты не двигаются, но мне почему‑то чудится, будто сероглазый фольклорист не просто стоит на заснеженном асфальте. На миг вспыхивает: между ними стена – радужная, полупрозрачная, мерцает синеватыми огоньками.
Я помотала головой. Померещилось! Просто стоят.
Наверное, Игорю интересно с непривычки.
– От‑тдали д‑дискету?
Он улыбается, а я никак не могу сообразить, что за дискета, пока не догадываюсь: никакой дискеты нет, зато есть «мотивация внезапной остановки».
Завралась, дура!.
– Отдала. Сажали пить чаи, но я героически отбивалась. Очень скучали? Улыбка. Какая у него улыбка!
– Без вас – очень! А вообще‑то интересно, любовался к‑китоврасами…
Он вновь берет меня под руку; на миг я вся обмякаю, прижимаюсь к его крепкому плечу. Но сразу прихожу в себя. Нельзя – ничего нельзя. Нельзя заплакать, завыть, нельзя даже показать ему фотографию. У меня гость. Мы с ним гуляем, потом попрощаемся, я пожелаю сероглазому Магу спокойной ночи.
Выдержу?
Не сдохну?
Кто знает?
2

"Срочное. Вне очереди!
Прошу сообщить, какие объекты на территории города и области связаны с фамилией «Голицын» или сходными с нею.
Стрела. Экстренный № 258".
Я нажала «enter» и полюбовалась делом рук своих. Хорошо, если сегодня дежурит Пятый! «Экстренный» в полседьмого утра – удачная закуска к кофе. Забегает, извилиной своей фуражечной зашевелит, Голицыных взыскуя; это ему за «Воздух»!
Итак, запрос уже в «паутине», чайник закипел, значит, можно брести на кухню и мыть посуду. Вчера на это сил не хватило. Удалось лишь снять – бросить на пол – пальто и добраться до комнаты, после чего я (как была, в платье) рухнула на кровать.
Мертвая.
Ожила я полчаса назад, с удивлением обнаружив, что каким‑то чудом умудрилась отдохнуть.
Во всяком случае, в голове обнаруживались разумные мысли, а не только шум прибоя и крики чаек. Тогда и села за компьютер, решив совместить приятное с полезным – и начальство потревожить, и дел? Капустняка вперед двинуть. Хотя с уверенностью утверждать, что доктора наук Крайцмана похитили «железнодорожники», еще рано.
Пока рано.
Кофе обжигал, и я с сожалением – в очередной раз – подумала, что Господь ведает, как наказать грешную рабу Свою. Хоть в крупном, хоть по мелочам. Вчерашний вечер, например. Изображать любезную хозяйку было настоящей пыткой. Интересно, заметил ли Игорь? Кажется, я слишком много смеялась. И слишком часто – как дурочка‑лимитчица, первый раз попавшая в ресторан. Обидно, я ничего не помню из того, что он пел. Даже странно, разговор помню (учили запоминать, учили!), а вот песни – нет. Обидно! Не до песен было. Приходилось думать над каждым словом, каждым жестом, иначе бы не выдержала – сорвалась, завыла, а то и вовсе кинулась бы к нему, глупая старая баба, наговорила бы с три короба…
Ладно! Этот вечерок я еще припомню господину Залесскому! Пошаманить решил, духов из бездны повызывать! Проклятый городишко, скорей бы отсюда!..
На распечатку даже смотреть не стала. Потом! Эмма жива, здорова, остальное – потом. Лучше всего выволочь сюда самого господина бумагомарателя, сунуть ему под нос листочки – и пусть все объяснит. Сам! И про «научный опыт», и про все хорошее.
Оставалась пленка – проклятая пленка, которую без промедлений нужно переправить в неведомую даль. Еще ночью, перед тем как рухнуть на кровать, я решила стереть все, начиная с крика чаек. Моим шефам требуется разговор, а не голоса духов. Но сейчас, покрутив в руках диктофон, так и не решилась. Стереть – значит соврать, а за подобные вещи полагается визит «чистильщика». Никакие псы Егория не защитят: шлепнет «чистильщик» рабу Божью Стрелу – и мигом на вертолет, подальше.
Рутина, стандартная процедура.
Ладно, отправлю, как есть. Пусть Пятый сам разбирается!
Голова слегка гудела, и я не стала пить вторую чашку кофе. Уцелевшую булочку спалила пред ликом Анны Кашинской, которая в это утро выглядела особенно кисло. Точь‑в‑точь мое отображение в зеркале.
«…Вы, гражданин начальник, меня на пушку не берите! Видели меня там, не видели, а все одно – „мокруху“ не пришьете! Я на мокрое в жизнь не пойду. Западло это! Мы тут, в городе, даже „стволы“ не носим, разве не знаете, начальник? А почему не носим? А петому как работа наша горячая, не сдержишься – и вот уже Первач‑суки за загривком…»
Магнитофон крутился, дуб дымил сигаретой (первый раз его с сигаретой увидела!), а на столе остывал чай. Не вечно же коньяк с ликером на работе хлестать!
Пленку добыл лично господин Изюмский, за что я сразу воздала ему хвалу. Мысленно, понятно, чтоб не зазнавался. А приплыла пленочка прямиком из городской уголовки, где не первый месяц благополучно, «висят» два «мокрых» дела. Очень похожие на наши: продырявленный пулями труп – и никаких «Первач‑сук». Месяц назад кто‑то из стукачков вывел оперативников на одного из «железнодорожников». Того видели в ночь убийства совсем рядом с местом происшествия. Крутые парни из угро как следует тряхнули субчика – и вот результат. Запел.
«…Так что не гоните чернуху, начальник! Не там роете! Вы среди „ганфайтеров“ пошустрите! Слыхали? Хлопцы Капустняка… Бывшие, понятно, Капустняк‑то – аминь, вечная память! Вот его хлопцы как раз со „стволами“ ходили. Почему? А потому, что им боженька разрешил, ясно?..»
Я нажала на «stop», чтобы записать самое важное в протокол. Итак, «хлопцы Капустняка». Видимо, личная охрана или спецгруппа, вроде внутренней полиции. У «братвы» такое встречается.
– ‑Вот, блин, словечко выдумали! – недовольно скривился дуб. – «Ганфайтеры», мать их!
– Язык оторву! – вздохнула я. – Не им – вам, господин Изюмский. За «мать», чтоб неповадно было.
– Да ну, блин!.. – смутился племянничек, но я была неумолима.
– И без «блин»! А «ганфайтер» – это по‑английски. Точнее, по‑американски, так на Диком Западе стрелков Называли. Вестерны смотрели?
По виду дуба стало ясно, что слово «вестерн» тоже нуждается в переводе.
– Ладно, слушаем…
«… Только боженька у них живой. Понятливый бог. Он им и разрешает. Как чего? „Мокруху“, бля, разрешает, со „стволами“ ходить разрешает. А вот как, это уж вы сами, гражданин начальник, выясняйте. Может, жертвы особые, а может, просто боженька в законе. Да не знаю, какие жертвы! Не знаю! Кровь, говорят, нужна. Кровью этой их бог Первач‑псам глаза вроде как замазывает. А не знаю кто; говорят, и все. И чья кровь, не знаю! Все, гражданин начальник, чего ведал, все как на духу! А мочить – западло, так что не я это, и кошка не моя!.. И вообще, по сторонам хранители мои, избавители от всяких властей и их мудростей, от всяких чинов и их подчинов, от всех мундиров и их командиров…»
– Дальше неинтересно. Эра Игнатьевна, – не став слушать заговор на «ментовские козни», известный всякому блатному, дуб выключил магнитофон. Отхлебнул чай, вновь скривился. – И как вы такое пьете, блин!..
– Зажигалку! – потребовала я и, получив требуемое, щелкнула кремнем. – А теперь – язык. Вытягивайте, вытягивайте!
Господин Изюмский покосился на лиловый огонек и на всякий случай отодвинулся подальше. Я встала, взяла охломона за ухо:
– Еще раз услышу – точно язык спалю. Или отрежу – по вашему выбору. Если не воспринимаете меня как женщину, воспринимайте как старшего по должности.
Ухо дрогнуло, и я еле удержалась от продолжения экзекуции.
– Уже и сказать нельзя! – пробурчал Изюмский. – Женщину… А вы меня, б… То есть вы меня разве как мужчину воспринимаете?
От такой наглости я настолько оторопела, что даже не стала отвечать. Мужчина Изюмский!
Я пододвинула к себе магнитофон, но дуб покачал головой:
– Говорю ведь, нет там больше ни… ничего! Там дальше про собак каких‑то. Не Святого Георгия, обычных…
Собак! «Кровь, говорят, нужна. Кровью этой их бог Первач‑псам глаза вроде как замазывает… И чья кровь, не знаю!»
Не знает?!
«…Ну, подтверждаю. Так точно, двенадцать собак. И двор мой, и клетки мои, и собаки. Да только вы мне, гражданин начальник, ничего не пришьете! Собаки бродячие, так что отловил я их даже с пользой. А то бегают, народ зазря кусают! А на кой они мне, это, извините, мой личный интерес! Одну продам, другую подарю…»
То‑то в городе собаку не встретишь! Один дюжину поймал, другой – две. Собаки… А люди? Бомжи с вокзала?
– Володя, где сейчас этот тип?
– Этот? – Дуб потер ухо, обиженно вздохнул. – Как по делу, так сразу «Володя»! Помер он. В камере на помочах повесился. Я так, Эра Игнатьевна, смекаю: ребята из угро его прижали, вот он и решил на Капустняка свалить. Капустняка ведь мертвым считали! А не вышло!
Не вышло. Услышали – и помогли приспособить помочи. То ли сам Панченко, то ли кто‑то из его «ганфайтеров».
– Я, Эра Игнатьевна, эту, ну, версию придумал.
Я чуть было не переспросила по поводу глагола, но сдержалась. А вдруг и вправду придумал? Великое чудо Маниту – мыслящее древо. Quercus sapiens.
– Панченко, который Капустняк, он все эти годы не светился особо. Мы‑то знали, но доказать ни черта не могли. А месяцев восемь назад… вот…
Дуб порылся в папке и вынул ксерокопию статьи. Бог мой, на английском!
– Его это… ФБР засекло. Один пи… то есть тип согласился дать показания. Короче, в Штаты ему путь заказали, и в Израиль тоже, и во Францию. А потом и у нас на него материал появился. Говорят, «Тамбовцы» подкинули.
– …И Панченко решил инсценировать собственную гибель, – кивнула я. – Логично, если бы не два «но». Его смерть подтвердил Интерпол, ас этой конторой даже «железнодорожникам» не сладить. И второе: почему он здесь, а не где‑нибудь в Белизе?
Дуб задумался – крепко, до скрипа извилины.
– А дела у него тут! Деньги, гад, припрятал или чего еще. А Трищенко, бармен который, болтать стал или пуганулся, к нам решил прийти. Вот Капустняк Очковую и натравил!
Версия вполне годилась. В нее вписывались даже сгинувшие собаки и таинственный «боженька». Кто знает, чего могли эти штукари выдумать?
– Гражданин Крайцман – биохимик, – проговорила я вслух. – Биохимик, собачки, кровь, новая работа…
Дуб удивленно моргнул. Пришлось пояснять с самого начала; естественно, без упоминаний остальных участников молитвинской эпопеи. Господин Изюмский долго чесал затылок, затем вновь скрипнул извилиной:
– Вот, блин!.. То есть надо же! Крайцман! Так ведь я ейной… в смысле, евойной мамаше зачет сдавал! Она на этой, как его, кафедре! Начальник!
– Какой зачет? – поразилась я, почему‑то сразу подумав о военной подготовке. «Побатальонно! В колонну по три!.. Противогазы надеть!»
– По «скобарю» зачет! – дуб вздохнул. – В академии. Ну, крута! Заочников только что не убивает! С пятого раза сдал, потом две недели хромать пришлось.
Вспомнился лязгающий, словно танковые гусеницы, голос в телефонной трубке, и я невольно пожалела племянничка. Само собой представилось: стальная рука берет «Вована» за шкирку, кидает на татами (или на что там сейчас кидают?), стальная нога бьет в промежность…
– Значит, теперь закрепляете навыки на подследственных?
Дуб вновь вздохнул и зачем‑то оглянулся – не иначе грозный призрак мадам Крайцман встал за спиной.
– И сынка ейного… евойного видел. С виду пуздрыч носатый, я его в шутку позвал побуцкаться – а у него черный пояс оказался… если б еще понять, на чем он меня прихватил!..
Ай да семейка! Видать, архарам тараканьего полковника пришлось туго!
– Так, выходит, Эра Игнатьевна, у них где‑то кубло есть? Не в городе? Эх, знать бы, где искать, враз бы накрыли!
Я‑то знала. Объект «Психи Голицыны». Эй, психи, ау!

3

А еще есть такая беда – совещание называется. И наш Никанор Семенович – великий дока по части убивания времени, толчения воды в ступе и всего, этому социально близкого. Вот и сегодня… Суббота же, блин, как выразился бы господин Изюмский. И действительно – «блин»! Два часа отсидели, глазами прохлопали – и что узнали? Что двух кентов мертвых нашли? Так это я с самого утра слыхала. Упились самогонкой с дихлофосом – и коньки отбросили, а нам отдуваться, потому как меж кентавров по просторам Дальней Срани слушок прошел, вудто товарищей их жорики забили до смерти, а экспертиза «липу» подмахнула. Похоже, Никанору Семеновичу крупно за этих кентов в мэрии влетело, вот он за нас и взялся. И что теперь делать? Беседы проводить о культурном потреблении дихлофоса?
Впрочем, кенты были, так сказать, на первое. А вот на второе нам подали такое, что я мигом забыла и о дихлофосе, и о привычных наших дрязгах. Никанор Семенович вызвал дядьку в зеленом ватнике – дежурного Тех‑ника, – тот поколдовал около дверей и возле окна, щедро посыпая паркет мукой, после чего включил мигающий разноцветными лампочками ящичек. Система была знакомая: последняя новинка против подслушивания. Никанор Семенович подождал, пока за Тех‑ником закроется дверь, а затем вздохнул и достал из красной папки несколько листков бумаги с привычным грифом «Совершенно секретно. Экземпляр №…».
Документ прислали прямиком из Генеральной прокуратуры. Такие мы уже получали, и речь там, как правило, шла о старых знакомцах‑"железнодорожниках", совершивших очередной подвиг. Но на этот раз речь зашла не о пропавшей нефти, не о сгинувшей неведомым образом электроэнергии и даже не об украденном ноу‑хау.
Вначале я ушам своим не поверила, настолько все услышанное походило на дурной боевик. Три дня назад некто, говоривший с узнаваемым славянским акцентом, позвонил прямиком в Пентагон, предложив за сходную цену приобрести несколько файлов, извлеченных непосредственно из главного компьютера командования ракетных войск стратегического назначения.
Не американских РВСН – наших.
Такого еще не было. «Железнодорожники» и прочая «братва», как черт ладана, избегали политики. Но сразу вспомнился рассказ излишне откровенного парня, поспешившего поверить в смерть Панченко‑Капустняка. Если боженька «в законе», то почему бы не «расколоть» компьютер РВСН?
Но неведомый штукарь, к скорби его великой, просчитался. В Пентагоне не обрадовались – там пришли в ужас. Если уж начали пробивать такую защиту!..
Через час об этом знали у нас в столице. Министр обороны бегом побежал к президенту. Пресса еще не успела пронюхать, но в любой момент история может всплыть, и тогда!..
Что будет тогда, Никанор Семенович не стал уточнять. Хватило и того, что пухлые щечки сменили цвет, превратившись из розовых в салатные.
Стало ясно – будет лажа. Этого городу не простят. Даже если компьютер «хакнули» не «железнодорожники», а какие‑то другие умельцы. Слишком велика наша слава. Велика – и вполне однозначна.
В кабинет я вернулась злая, мечтая лишь об одном – убежать, да побыстрее. Но не тут‑то было. Прямо в моем кресле обнаружился некий чернявый субъект в куцей курточке и совершенно наглого вида. Мерзкий такой субъект. Стрикулист.
– Эра Игнатьевна? – на прыщавом лице блуждала улыбочка, левый глаз странно дергался – словно вот‑вот собирался подмигнуть. – Заждался я вас, заждался…
Первая мысль, вслух не высказанная, была проста: «Пшел вон!» Вторая, тоже про себя: в мой кабинет просто так не пускают. Значит?
– Удостоверение предъявите! – как можно спокойнее предложила я, уже догадываясь, что увижу.
Этого делать стрикулисту явно не хотелось. Он помялся, подвигал ножкой:
– Ну зачем так сразу – удостоверение! Я же, можно сказать, неофициально. Просто так зашел.
Я ждала – молча, не говоря ни слова. Стрикулист вздохнул, полез куда‑то во внутренний карман.
Бордовая книжечка, щит с перуном. Так и знала! Фамилию прочитать не дали – развернули только на миг.
– Я, знаете, на минутку. Сказать. Точнее, посоветовать. Закрывайте вы это дело, Эра Игнатьевна! И убийца у вас есть, и оружие. Чего еще вам нужно?
«Это дело». Даже переспрашивать не надо – и так ясно.
– А мы вас не забудем! Организация у нас уважаемая, солидная, наша помощь всегда пригодится.
Если б не его наглая улыбочка, я скорее всего вступила бы в переговоры. Всегда полезно узнать что‑то новое. Но уж больно нагл, стрикулист! Привык «корочками» козырять, сволочь! Как их Саша ненавидел!
– Закрывать дело не считаю возможным. Все?
Усмешка стала шире, желтые зубы – клыки! – оскалились.
– Не считаете, значит?
Отвечать я не стала. Уверена, со слухом у него все в порядке.
– Видите ли, Эра Игнатьевна, я привык добиваться своего. А методы бывают различные!
Улыбка растянулась до ушей, затем исчезла:
– Мы ведь о вас все знаем! Бытовое пьянство, сувенирчики от подследственных… Я ведь вас, Эра Игнатьевна, можно сказать, пожалел. Сунул бы сейчас вам в стол конверт с долларами – и все. Времена нынче сложные, сами знаете. В колониях таких, как вы, не любят! Хорошо, если одних вертухаев обслуживать придется!..
Говорят, самый страшный гнев – гнев бессилия. Саша, когда говорил о таких, бледнел, терял голос…
– Убирайтесь!
Прыщавая рожа скривилась. Стрикулист вздохнул:
– Скоро сами все поймете, Эра Игнатьевна, да только поздно будет. Я ведь с вами неофициально, по душам, так сказать…
– Неофициально? Просто взяли и зашли?
Мысль мне понравилась. Старший следователь прокуратуры входит в свой кабинет и обнаруживает…
От первого удара он присел. Второй бросил его на пол.
– Сука! Пожалеешь!
Я достала из его кармана удостоверение со щитом и перуном, открыла форточку – и бордовые «корочки» сизым голубем упорхнули прямиком с четвертого этажа.
– А это тебе за «суку»! Ползи, пока кенты не подобрали!
Выйти из кабинета стрикулисту оказалось затруднительно, но я помогла.
В три пинка.

4

Руки дрожали – даже дома, даже после рюмки коньяка. Ненавижу! Эти – хуже всех, хуже жориков, хуже прокуратуры, будь она трижды!.. Наглые, уверенные в себе, в своей скотской безнаказанности. Сашу забирали трижды, целый год держали в «психушке». Страны рушатся, Армагеддон в разгаре – а этим хоть бы хны! Случись Потоп, к Ною, когда он пристанет к горам Араратским, тут же подойдет такой, с «корочками», и. начнет душевный разговор.
Хорошо, что я работаю не на них. По крайней мере, это знаю точно. А в целом – плохо. Плохо, сотрудник Стрела! Сорвалась, причем не в первый раз. Но сегодня – случай особый. С этими срываться нельзя – вцепятся, не отцепить! Прав Девятый, пора лечиться!
Да, плохо. Считай, испортила себе субботний вечер. Неделю назад тоже работала допоздна, пришлось заниматься алкашом Молитвиным, свидетелей опрашивать; и вот снова субботний вечер, настроение ‑самое паскудное…
Я включила компьютер, но почты не было. С Голицыными явно вышла неувязка. Я представила себе, как Пятый рычит на перепуганных клерков, как лично берет энциклопедию на букву "Г", и почувствовала себя немного легче. Совсем немного.
Впрочем, рецепт хорошего настроения я знала: горячая ванна, две рюмки коньяка – и пластом на кровать. Закрыть глаза, руки вдоль тела. Полчаса – и все пройдет. То есть проходит.
Иногда.
Я расстегнула мундир, вспомнила об обязательной свечке Николе Мокрому (дабы вода была теплее), с тоской поглядела на уже привычные разводы на потолке…
Звонок – громкий, протяжный.
В дверь.
Первая мысль, естественно, самая скверная. Стрикулист и его начальники оказались чересчур обидчивыми, доллары уже лежат в почтовом ящике, Никанор Семенович подмахнул ордер…
Стоп!
Я застегнула мундир. Прошла в комнату, открыла ящик стола, где притаился браунинг. Взять? Нет, сначала спросим.
К двери пришлось подходить так же, как днем раньше к жилищу алкаша Залесского – по стеночке. Вдруг эти идиоты решили разыграть «сопротивление при аресте»? Кто знает, может, у них свой «боженька» имеется – который Первач‑псов отводит?
– Кто?
Если «телеграмма» или «газовый надзор» – тогда по схеме. Тоже стандартная процедура, но на свой лад. Пятерых положу – не меньше.
– Это я, Ирина! В‑волков. Если вы заняты…
О Господи!
Почему‑то в первый миг я испугалась. Даже больше, чем если бы стали ломиться в дверь. Но затем испуг сгинул, и я поняла: низких лекарств от плохого настроения уже не требуется. Игорь! Как хорошо!
– Я не занята! Сейчас!
В руке Маг по имени Истр держал букет лиловых хризантем, в другой – большой пакет, за спиной – гитара в знакомом зеленом чехле.
– В‑вам!
Не выдержала – ткнулась лицом в цветы. Боже. мой, как хорошо!
– Спасибо, Игорь! Но Так нельзя, вы меня совсем избаловали… Проходите, проходите!
И только тогда, когда он переступил порог, я сообразила. То есть я ничего не сообразила, просто поймала его взгляд.
Форма!
Ты же в форме, дура! В синей, прокурорской форме, с погонами, с Фемидой в петлицах. Еще бы браунинг взяла! В зубы.
Прокол. Провал. Все!
– Вас форма удивляет?
Удивляет? «Сэр, а не странно ли вам, что этот джентльмен зачем‑то встал на табурет и намыливает петлю? Ничуть, сэр, я тоже чистоплотен!»
– П‑почему удивляет? – Игорь вновь улыбается, и у меня отпускает сердце. – Где вы работаете, я, т‑так сказать, в курсе… а форма вам, между прочим, очень идет. Как сказал бы один отрицательный исторический п‑персонаж, «чегтовски»! Или даже «архичегтовски»!
Заступница‑Троеручица, ну конечно! Не полные же идиоты те, кто его готовил! Пятый, конечно, идиот, но есть еще Девятый…
– Я вам, Ирина, с‑слегка завидую. Быть п‑прокурором в этакой фольклорно‑мифологической реальности! За г‑год, уверен, можно набрать материала на д‑докторскую, минимум.
Остается согласиться, улыбнуться и направиться за вазой. Хризантемы, Господи! Никогда в жизни мне не дарили хризантем!
Между тем Игорь нерешительно топчется в передней, явно не зная, куда девать пакет. Наконец осторожно ставит его в угол.
– Пицца, – сообщает он, уловив мой удивленный взгляд. – Вчера вы угощали м‑меня анчоусной, а я купил с осетриной. Н‑надеюсь, не помялась. Хризантемы – это, так сказать, обряд, а вот п‑пицца – основа делового ужина, поскольку я потревожил вас исключительно по делу.
Спорить не стала. По делу так по делу. С осетриной так с осетриной.
Впрочем, о деле за ужином Игорь не сказал ни слова, и я мысленно поблагодарила его за подобную чуткость. Мой кивок в сторону коньячной бутылки был проигнорирован, и я (опять мысленно!) устыдилась. Того и гляди, решит, что я пытаюсь его споить!
Наконец на столе появился кофе (спасибо Сурожанину, и на этот раз не оплошал!), Маг откинулся на спинку кресла, осторожно отхлебнул черный дымящийся напиток.
– От‑тменно! – констатировал он, и я возгордилась. – Кофе у вас, Ирина, б‑божественный, и это не просто похвала, а тонкий намек на то, о чем я хотел с в‑вами поговорить.
– О Боге? – удивилась я.
Почему‑то вспомнилось: «…боженька у них живой. Понятливый бог…»
– Скорее, о богах.
В его руках появились четки – темные круглые бусины на прочном шнуре. Пальцы привычно заработали: бусинка, еще бусинка, еще…
– Знаете, п‑побродил по городу и немного очумел. Ну, к‑колоды с иконками, инструкции, так сказать, к к‑камланию, «наклейки качества» – эт‑то я и раньше видел, у нас их уже целая коллекция. Но вот к‑канализационные, извиняюсь, люки…
– Как? – поразилась я.
– Обычные, чугунные. Т‑то есть это у вокзала они обычные и на окраинах. А в центре что н‑ни люк, то со значком. И н‑непростым значком! Прямо к‑карты Таро! То есть, конечно, это не Т‑таро, знаки другие, но хотел бы я взглянуть на п‑план города и прикинуть к‑комбинации!
У Мага оказался острый глаз. Столько лет ходила по этим люкам! А хорошо бы с планом города поработать, жаль, времени мало!
– А церкви сосчитали? – улыбнулась я. – Говорят, их у нас больше, чем в Риме.
Игорь кивнул – серьезно, без улыбки.
– М‑много… Знаете, в XII веке халиф М‑мансур как‑то обмолвился, что обилие мечетей – это свидетельство б‑близости Судного Дня. Так вот, об этом самом Судном Д‑дне. Вчера вы д‑дали мне журнал. П‑признаться, не спал полночи, штудировал. В немецком не силен, пришлось звать д‑демона, то есть искать словарь в Интернете…
В этот миг я ощутила себя господином Изюмским – мои извилины дружно издали жалобный скрип. Журнал? Словарь? Но тут, видать, сам пророк Наум снизошел и наставил – на ум. «Шпигель»! Я подарила ему «Шпигель» с письмом гражданина Егорова!
– В‑вы сами читали, Ирина?
– Что? – очнулась я. – Увы, не успела. У меня тоже с немецким слабовато.
– Т‑там, как мне кажется, не очень удачный перевод, н‑некоторые мысли, так сказать, смазаны, но главное понять можно. Знаете, б‑батюшка оказался гораздо умнее, чем думалось. Вы действительно не читали?
Внезапно я уловила его взгляд – и замерла. Серые глаза смотрели без тени улыбки, холодно, сурово.
– Нет! – Я даже подалась вперед, словно чем‑то провинилась перед сероглазым Магом. – Но если надо…
Он улыбнулся, ямочка на подбородке стала глубже, и я облегченно вздохнула. Почудилось!
– К‑конечно! Я т‑только сниму ксерокс, еще не успел. Да, батюшка умен, и весьма. Его эсхатология, можно сказать, железная.
– Про Армагеддон? – осмелилась поинтересоваться я.
– У батюшки свой в‑взгляд на Армагеддон. И очень любопытный. П‑причем он пришел к нему исключительно на, так сказать, церковном м‑материале, что вообще уникально. Ну, в‑вы потом почитаете.
– Расскажите, Игорь! – взмолилась я. – Все‑таки вы – специалист!
Ал! Язычок прикушен. Еще не хватало добавить: «А я – просто внедренный сотрудник».
Бусинки на четках забегали быстрее. Улыбка исчезла, тонкие губы на миг сжались.
– Если в самом к‑кратком виде, то получается так. Мир Б‑божий был сотворен единым и имел б‑больше реальностей, чем н‑наш. Но грехопадение разбило его на части: н‑небо, то есть обитель светлых духов, землю – так сказать, н‑нашу юдоль; естественно, ад и еще многое – п‑помельче. Например, сфера «м‑малых народцев», если пользоваться термином моего любимого Саймака. П‑причем дробление шло постепенно, достигнув к‑кульминации где‑то два‑три века назад. Пока улавливаете?
Я кивнула – и не только из вежливости. Об этом мне уже рассказывали. Очень давно, когда у меня еще не хватало мозгов, чтобы понять такое. Саша, Саша, почему тебе досталась такая дура! Мне бы слушать, слова не пропуская!
– Итак, иные реальности отпали, и человека, так сказать, Ад‑дама, заперли в земной юдоли. Но, как известно, Господь обещал вернуться. И не п‑просто, а во славе Своей. П‑понимаете намек?
Понимаю ли я? Наверное, понимаю. Все‑таки я не только баба в мундире, но и его «коллега».
– Отец Александр хочет сказать, что Второе Пришествие – это воссоединение всех реальностей?
– Именно! – Игорь быстро кивнул. – Причем, к‑как и обещано, все сие будет происходить незаметно, яко тать в нощи. И небезболезненно. Отсюда – Армагеддон, бледные к‑кони, стрекозы с реактивными двигателями. Однако же все сие д‑должно благополучно завершиться к славе Господней; если мы. Ад‑дамы, в очередной раз не нашкодим.
Четки исчезли, в руках Мага появился знакомый журнал. Зашелестели страницы.
– В‑вот! Это, пожалуй, самое интересное. Второе Грехопадение как угроза П‑прекрасному Новому Миру.
– Грехопадение? – поразилась я. – Это когда Адам, Ева…
– …И д‑древо. Совершенно верно. Отец Александр исходит из того, что Грехопадение состояло в отказе смиренно п‑принимать дары Божьи и переходе к их, так сказать, интенсивной эксплуатации. И вот сейчас м‑мир творится заново, и вновь Адам на перепутье. Тут батюшка уже явно п‑прощается с каноническим православием. Он считает, что все здешние к‑камлания: иконки, булочки, отрывные молитвы – это, так сказать, к вящей славе Б‑божьей. В Новом Мире – н‑новые обряды. А вот нечто иное – это опасно.
Игорь замолчал, словно давая мне время осмыслить. «Иное»? Уж не кровь ли это во славу самозванного «боженьки»? Не право на убийство для «ганфайтеров»?
– В этом случае Новый Мир, не успев сформироваться, н‑начнет распадаться, апокалиптический взрыв, революция вместо эволюции. И будто он уже наблюдал некоторые, как считает, опасные п‑проявления.
Не только он. Я тоже кое‑что успела заметить. И даже черточки нарисовать. Что‑то неладно в Прекрасном Новом!..
– Вот т‑такая теория! Н‑не очень оригинально, зато вполне в христианском д‑духе. Впрочем, о таком толковали не одни п‑последователи Плотника.
Я задумалась. Да, не ново. Все это я слышала, и довольно давно. Только Саша говорил не про железных коней и не про звезду Полынь…
– И еще г‑господин Егоров зацепил краешком одну очень интересную идейку. К‑краеш‑ком – только намекнул… Он считает, что загадочное «излучение», к‑которое десять лет ищет Семенов‑Зусер и найти не может, действительно существует. Т‑точнее, это не совсем излучение. Речь, п‑по мнению отца Александра, идет, как»он выразился, о «черной н‑ноосфере». П‑попросту говоря – некросфере.
Попросту! Я только вздохнула. Игорь улыбнулся:
– Честно г‑говоря, на первый взгляд – д‑дикость. Энергия мертвых, погибших при к‑катастрофе (а также мертвых из в‑времен более отдаленных, в связи с дырами некросферы из‑за Большой Иг‑грушечной), подпитывает город…
Улыбка исчезла, серые близорукие глаза сверкнули.
– А в‑вообще, смело! Все эти б‑булочки и бублички идут не святым и уг‑годникам, а прямиком в некросферу, притягивая, так сказать, н‑некробиотику…
Я вздрогнула, наконец‑то сообразив, что стоит за незнакомыми словами. Энергия мертвых! Погибших, но неуспокоенных. Какой ужас! Неужели и это – правда?
Игорь помолчал, задумался…
– К‑как вы думаете, Ирина, если патриарх потребует, ваш б‑батюшка замолчит?
Замолчит? Вспомнились глаза отца Александра – глаза идущего на эшафот.
– И не подумает! «На том стою и стоять буду, и да поможет мне в этом Господь Бог!»
– Ам‑минь! Но господину Лютеру повезло – друзья его чуть ли не с к‑костра стащили. А отцу Александру предстоит наша д‑доморощенная инквизиция.
На миг я вновь ощутила на плечах тяжесть черной мантии. «Мадам инквизиторша» поспешила оформить «дело». По всем правилам.
– Думаю, им ничего особо не грозит, – неуверенно начала я. – Собственно, там осталась одна статья, не слишком серьезная. В худшем случае – года три условно. Кроме того, я вообще сомневаюсь, что процесс состоится. Слишком большой шум поднялся. Вчера адвокаты подали прошение об изменении меры пресечения…
Все это правда. Наша мэрия, кажется, сообразила, что заигралась, плодя диссидентов. Но кто их знает? Дураков много.
Игорь вновь внимательно взглянул на меня, словно не веря, но сразу улыбнулся:
– В‑все! Чувствую, Ирина, я вас окончательно утомил. П‑просто хотелось, так сказать, поделиться. Ухожу!
– Погодите! – растерялась я. – А… А гитара?
На этот раз я слушала – песню за песней. И это было хорошо. Очень хорошо.
Саша петь не умел, он так и не смог научиться как следует играть на гитаре. Зато наш старенький «шарп» крутился каждый вечер. Странное дело: почти все, что пел Игорь, я уже когда‑то слышала. Визбор, Ким, Городницкий, Окуджава. Даже Высоцкий, ставший сейчас пугалом для бедолаг‑школьников. Странно, Маг, считай, моих лет, а Саша был старше – на целую жизнь. Может, сероглазому тоже встретился кто‑то? Чудом уцелевший «человек XX века», для которого имена старых бардов – не пустой звук?
Каким‑то образом оказалось, что мы сидим бок о бок. Бутылка «Камю» осталась скучать в баре – сегодня ни к чему было вздергивать нервы. Игорь пел. Я слушала. Его плечо было рядом.
Наконец я осмелела достаточно, чтобы попросить Мага спеть одну старую песню. Настолько древнюю, что ее уже никто из моих «гитарных» знакомых не мог вспомнить. Сашину любимую. После его смерти я лишь однажды рискнула поставить кассету – и тут же испугалась, выключила. Потом кассета исчезла – навсегда, а я забыла название, забыла автора.
Маг действительно оказался Магом. Песню он помнил, помнил и барда. Не Высоцкий, не Галич – некий Сергеев. Впрочем, пусть Сергеев, пусть Иванов, лишь бы песня оставалась прежней. Про поле, про пулемет на колокольне и про взвод, прижатый прицельным огнем к горячей земле.
Негромко заговорила струна, вслед за ней другая, медленно, осторожно, словно солдат под пулеметным огнем.
На горе, на горочке, стоит колоколенка,
А с нее по полюшку лупит пулемет,
И лежит на полюшке, сапогами к солнышку…
Тот, чей голос был на пленке (уж не сам ли Сергеев?), пел совсем по‑другому, но у Игоря выходило не хуже. Я закрыла глаза. Взвод лежит, прижимаясь к земле, в горячем воздухе свистят пули… Мне двадцать, Саша сидит рядом, наша дочка давно уснула. Ей только что исполнилось три…
Мы землицу лапаем скуренными пальцами.
Пули, как воробушки, плещутся в пыли.
Митрия Горохова да сержанта Мохова
Эти вот воробушки взяли да нашли.
И Сашу нашли. Через три года. И я даже не успела спросить, почему ему нравилась песня про давно забытую войну. Кажется, его дед воевал. Или прадед – кто теперь вспомнит?
Дальше… Дальше я тоже помнила. Парня просят принять смерть за остальных, сбить немца с колокольни, он бежит – но пули прижимают его к земле, немец бьет очередями, и тогда встает командир: как на парад, во весь рост. Как Саша, когда к нему прямо возле горисполкома подошли трое и достали «стволы» с глушаками…
Сразу с колоколенки, весело чирикая,
В грудь слетели пташечки, бросили назад…
Саша лежал на спине, и по белой рубашке расплывалось темно‑красное пятно. Рубаха новая, прямо из стирки, я даже не успела пришить одну пуговицу, он сделал это сам, не хотел будить – я заснула под утро, Эмма как раз болела корью…
…И вдруг я чувствую, что песня давно кончилась, Игорь совсем близко, а я плачу – реву! – уткнувшись ему в плечо. Реву, а меня гладят по голове, как ребенка, и что‑то тихо, еле слышно, шепчут. Всегда так хочется, чтобы тебя погладили по голове, когда плохо…
– Ирина! Что с вами?
Я очнулась. Бред, все бред! Никто меня по голове не гладит, никто ничего не шепчет, Игорь не сидит рядом, а стоит. Я осторожно коснулась лица – ни слезинки. Я просто застыла – закаменела. Только камню не бывает больно.
– Ничего, Игорь! Я сейчас…
Медленно, стараясь не пошатнуться, бреду в ванную и кручу кран. Холодная вода приводит в чувство – и я сразу вспоминаю о косметике. Прощай, боевой рас крас вместе с заботливо нарисованным лицом! Косметичка, конечно, осталась в комнате. Бедный Игорь, сейчас ему предстоит узреть чудище. Как выразился один остроумец, чудище Горилло.
Чудище Горилло возвращается в комнату, опускается в кресло. Игорь неслышно оказывается рядом. Я пытаюсь улыбнуться – вместо улыбки получается нечто жалкое, отвратительное. Не смотри, сероглазый, не надо, страшная я!
– М‑может, лекарство принести? Или… Вы д‑давеча свой «К‑камю» рекламировали. По п‑пятьдесят грамм? Вид у вас, Ирина, признаться… усталый.
Можно и по пятьдесят. Или по стакану. Или прямо из горлышка.
Коньяк льется в стопки, разливается по полированному дереву. Плохо! Очень плохо, Стрела! Лучше б я играла, как прошлым вечером. По крайней мере не пришлось бы пугать гостя.
– Игорь…,Я… Мне очень неудобно…
– А что случилось?
Да, Маг по имени Истр – настоящий джентльмен. Но вечер испорчен. Уже второй наш вечер. Коньяк почему‑то отдает тараканами, ни к селу ни к городу вспоминается главный таракан‑архар Жилин, чтоб он пропал, сегодняшняя дурацкая история с подонком из ФСБ…
– Шаги, – внезапно произносит Игорь. – В‑вы кого‑то ждете?
Ответить не успеваю. Шаги – тяжелые, неспешные – уже возле самой двери.
Звонок.
Хорошо денек начинался!
И кончается не хуже.

5

Нет сил даже сходить за пистолетом. Да и хороша я буду: глаза мертвые, красные, как у кролика, форменная куртка расстегнута – и вдобавок браунинг в руке.
Застегнуться!
Взгляд в зеркало (Господи, помилуй!).
К двери!
Скажут «телеграмма», «газовая служба» или «почтальон Печкин» – вот тогда и за оружие браться можно.
А как же Игорь?
И тут я окончательно понимаю – влипла! Да так влипла!..
– Кто?!
Долгое, тяжелое молчание.
– Я…
Я?!
Заступница‑Троеручица, этого еще не хватало!
Дуб!
На какой‑то миг я чувствую нечто, похожее на облегчение. По крайней мере не придется стрелять.
– Изюмский! Какого черта! Вновь молчание – на этот раз испуганное. Кажется, не уследила за голосом – рявкнула.
– Эра Игнатьевна! Тут, блин… Поговорить бы…
Я даже не реагирую на очередной «блин». Поговорить ему! Повадился, кверкус\
– Н‑неприятности?
Голос Игоря прозвучал очень близко, и я невольно вздрогнула. Маг – действительно Маг. Обычно я слышу, когда подходят сзади. Правда, господин Молитвин тоже…
– Мелкие, – вздыхаю я. – По ботанической части… Это с работы.
– П‑понял.
Когда я оглянулась, Игоря уже рядом не было. Что ни говори – Маг!

*** 

– Добрый вечер!
Господин Изюмский смущенно топчется на пороге, и я начинаю закипать – быстро, как кофеварка‑минутка завода «Коммунар».
– Добрый? Послушайте, Изюмский, а позвонить можно было? По телефону? Обязательно являться среди ночи? И вообще, имеет человек право на личную жизнь?
– Так ведь…
– Что – так ведь?!
Кофеварка закипела. Ну, я сейчас этому обормоту!
– Эра Игнатьевна! – era голос внезапно переходит в шепот, и я невольно замолкаю. Шептать в моем присутствии дубу еще не доводилось.
– Не мог я позвонить! Меня этого… Того… Поговорить надо!
И вдруг я понимаю – надо. Дуб, конечно, дуб, но зря не явится.
– Ладно, заходите!
Дуб возится у порога, стряхивая с ботинок снег, и я окончательно понимаю: вечер испорчен. Интересно, что подумает Игорь?
Я оглядываюсь – Маг уже в пальто, явно собирается уходить. Все! Попели песенки!
– Прошу знакомиться!
Дуб смущенно тычет широкую лапищу, Игорь внешне невозмутим, а я вдруг представляю, как все сие выглядит со стороны. Вот так и рождаются репутации! Ладно, пусть себе.
Игорь уходит, и я не знаю, как его остановить. Наверное, принял меня Бог весть за что…
– П‑пойду! Счастливо, Эра Иг‑гнатьевна! Будут новости – обязательно позвоню.
Я мысленно отметила «Эру Игнатьевну». Маг все понял – но это не доставило радости.
Хлоп! Дверь закрылась – нет сероглазого! Есть я, недопитые рюмки на столе – и господин Изюмский в красе и силе.
– Эра Игнатьевна, я… Я помешал?
– А вы как думаете?
Злиться нет сил. Ругаться – тоже. Мы проходим в комнату, я ставлю на стол чистые рюмки. Дуб косится на початую бутылку «Камю».
– Так у вас гости были? Во блин!
Заметил! От такого ничего не укроется!
– А что, похоже? Ладно, что там у вас? Тяжелый вздох, ручища тянется к рюмке, отдергивается.
– Не, не буду! Тут такое дело. Эра Игнатьевна. Хирный со мной говорил ‑который УВД. Чтоб я дело закрывал.
– Дело Трищенко?
– Его.
Все становится ясно. Ко мне подослали стрикулиста. Против бедняги дуба выставили тяжелую артиллерию. Но зачем?!
– С Никанором Семеновичем говорили?
– Нет еще. Тут ведь чего выходит? Кондратюк‑то признался! Тряхнул я его сегодня вечером, он и раскололся.
– И что вы сломали ему на этот раз? – поинтересовалась я.
– Да, блин!..
– Зажигалку! И язык – вытягивайте, вытягивайте!
Дуб сглотнул, словно упомянутый язык застрял у него в горле.
– Ладно! – смилостивилась я. – Но имейте в виду, в последний раз!
– Признался, значит. – Изюмский обреченно вздохнул. – И ведь не бил я его, Эра Игнатьевна! Сам признался!, Пи… То есть убил Трищенко из ревности, бли… То есть просто из ревности, а «ствол» нашел. На помойке.
Так‑так! Значит, теперь мадам Очковая из расклада выпадает. Правда, патроны… Но патроны одно, «ствол» – совсем другое. И Капустняк выпадает. И его «ганфайтеры» – тоже.
– Ну, я Ревенко доложил, а через час меня – к Хирному. Мол, закрывай дело, убийца есть, «ствол» есть.
Да, интересно выходит! Всем это дело поперек горла стало. Но почему? Неужели все‑таки Капустняк?
– И что решили?
Дуб молчит, вздыхает и внезапно машет широкой ладонью:
– Да ни черта я не решил. Эра Игнатьевна! Нельзя дело закрывать! Кондратюк, урод, на суде откажется – и все! Он же плановой, его психом с ходу признают! А главное, почему он, гад, живой до сих пор? И вообще, какого хе… то есть зачем Хирный в наши дела лезет? Сам бы и расследовал!
Я киваю. И это верно. А смелый все‑таки парень наш дуб! Итак, дело хотят закрыть: девица с неприятным голосом, госбезопасность и УВД. Хорошая компания получается!
– Дядьке‑то я скажу, – резюмирует дуб, – да только не захочет он с Хирным ссориться! Скажет: смотри, мол, сам! А чего тут смотреть?
Он не прав. Смотреть есть куда. Кто‑то за всеми этими спинами прячется. Уж не самозваный ли «боженька»? Если так, хороша у него паства!
– Ладно, – решаю я. – Все‑таки выпьем! По чуть‑чуть. Ну почему, Володя, от вас сплошные неприятности?

Воскресенье. двадцать второе февраля

Нашествие ратей Голицыных* Кто будет водить?* Шизофреники вяжут веники* Когда нет сил плакать 
Воскресенье началось с почты. Два файла – один побольше, другой совсем маленький.
"Пятый – Стреле. На ваш экстренный № 258. Ниже приводится список объектов города и области, связанных с фамилией «Голицын» и сходными с нею.
1. Покровский монастырь (действующий). Князь Василий Семенович Голицын был одним из донаторов (вкладчиков).
2. Троицкая церковь (действующая). Князья Михаил и Константин Голицыны внесли 20 тыс. рублей золотом на ее строительство. По непроверенным данным, князь Константин являлся ктитором…"
Пятый постарался – от души. Сорок три пункта, включая сахарный завод в Белом Колодезе, которым в 1936‑1938 годах управлял некто Сергей Ферапонтович Голицын – явно не князь. Я заварила кофе и включила принтер. Три страницы «голицыаны» – по крайней мере, есть от чего плясать.
"З. Пушкинская, 7. Дом, купленный в 1876 году князем Николаем Голицыным. Не сохранился, снесен в 1929 г.
4. Николаевский собор (бывшая Николаевская площадь, ныне Конституции). Не сохранился, снесен в конце 1920‑х годов. Иконостас был изготовлен на средства семьи купцов первой гильдии Голицынских…"
2

Я поняла, что тону. Вместо одинокого поручика Голицына вкупе с верным его другом‑корнетом, на меня навалилась целая орва Голицыных, Голицынских и даже Голиков‑Голицыных. Интересно, а Голиценко есть? Такового не обнаружилось, но легче от этого не стало. Неуловимые психи, к которым угодил доктор‑биохимик, спрятались, забившись за могучие спины однофамильцев на букву "Г".
Второй файл – тот, что поменьше. Снова от Пятого! Где же Девятый?
"Пятый – Стреле.
Подтверждаю, что Эмма Александровна Шендер здорова. В настоящее время, после академического отпуска, вновь приступила к занятиям в колледже. Ваш перевод получен позавчера".
Холодные казенные слова не успокоили. Академический отпуск – ясно, о чем речь. Пол… Павел Авраамович Залесский. Странно, они с Аликом‑алкашом совсем непохожи – если, конечно, судить по снимку. Бедный парень!
А перевод – это, само собой, «премия в размере 2N». Интересно, хватит ли моих денег для Гарварда? Увы, не все решается деньгами…
Уже несколько раз я поглядывала на проклятую распечатку, даже брала в руки – но каждый раз откладывала. Не сейчас! Она жива, здорова – это главное. Да и можно ли доверять спириту‑алкоголику? Отец Николай точно бы предостерег – не верить бесам.
Ладно, что там дальше?
«5. Могила писателя Мыколы Голицына на бывшем Первом городском кладбище. Не сохранилась, снесена в 1938 году…»

*** 

Телефон позвонил без десяти двенадцать, а в четверть первого у подъезда уже ждала машина – громадный белый «Форд» с номерами городской администрации. Там не чтили ни день субботний, ни соответственно воскресный. Кому‑то очень понадобилась старший следователь Гизело.
Кому – довелось узнать очень скоро. Лычаков Валерий Федорович, вице‑мэр. Связи с общественностью, средства массовой информации и, конечно, речи. Наш городской златоуст. Почти Цицерон.
Дважды на него приходилось составлять «объективку». Первый раз – по долгу службы, в связи с заявлением одной мамаши по поводу слишком близкого знакомства господина Лычакова с ее дочерью‑десятиклассницей. Второй – тоже по долгу службы. Девятого интересовала перспектива вербовки. Я отсоветовала – слишком продажен. Его взятками в свое время занималась прокуратура, но так и не довела дело до ума.
Почти Цицерон принял меня в своем огромном кабинете, и весь его вид – непринужденный, вальяжный – излучал радость. Когда‑то, говорят, он был худ и красив, но сейчас обрюзг, лицо умудрилось одновременно располнеть и покрыться морщинами, из‑под модного серого жилета выпирало изрядное брюшко. Не понимаю десятиклассницу!
Похоже, меня хотели обагять. Мягкий голос, сердечная улыбка, кофе на столе. Ладно, стерпим! Стерпим – и подождем, пока златоуст заговорит о деле.
О деле Трищенко, само собой.
Но разговор начался странно. Сначала погода, потом – перебои с электроэнергией (это у нас‑то!), затем снова о погоде. Я начала понемногу звереть, когда внезапно улыбка сгинула, господин Лычаков пододвинул ко мне толстую папку коричневой кожи:
– Это для вас. Ознакомьтесь!
Я хотела переспросить, но первые же строчки…
"Секретно. Только для служебного пользования. Указ № 1400
Об укреплении конституционного порядка в стране и некоторых мерах по дальнейшему усилению борьбы с организованной преступностью.
В последнее время в некоторых регионах сложилась политическая ситуация, угрожающая государственной и общественной безопасности страны. Наблюдается как прямое, так и косвенное противодействие исполнению Конституции и законов государства. Руководители местной администрации регулярно и систематически игнорируют решения исполнительной, законодательной и судебной власти, результатом чего является резкий рост преступности, особенно организованной, а также неоднократные столкновения на этнической почве, угрожающие здоровью и даже жизни десятков тысяч людей. Особенно нетерпимы эти проявления в таких городах, как…"
Я откинулась на спинку кресла и закрыла; глаза. «В таких городах, как…» Наш назван вторым. Но что за чушь! Ни один указ не должен пройти мимо прокуратуры! За то мы и хлеб едим!
– Указ еще не подписан, – правильно понял меня Лычаков. – Читайте, читайте!
Что будет дальше, я уже догадывалась. Девятый не зря предупреждал о «жестких мерах». Вот они, жесткие! Впрочем, после забавной истории со взломанным компьютером РВСН подобного, следовало ожидать.
"…Основываясь на статьях 1, 2, 5, 125‑5 Конституции, ПОСТАНОВЛЯЮ:
1. Временно прервать осуществление полномочий местной администрации и выборных органов в перечисленных выше городах и местностях и ввести там ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ начиная с 0 часов 1 марта сего года.
2. Для осуществления введения ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ обязать: а) Министерство обороны…"
Я вновь прикрыла веки. Как пишутся такие указы, я знала. И что после них бывает – тоже. В последний раз – два года назад, после теракта в Изыльментьевске. До этого – в Нагорной республике. Еще раньше – в Чечне и. Дагестане.
– Есть еще два указа, – негромко добавил Лычаков. – Они не будут опубликованы даже после подписания, В одном из них ‑(решение о депортации, то есть, конечно, «о временном переселении в безопасные для жизни районы» населения города и области. Только нашего города! Понимаете?
– Прокурор знает? – спросила я, уже догадываясь об ответе.
Лычаков кивнул, явно довольный эффектом.
– Конечно, знает! Ему ведь и предстоит, так сказать, организовывать наше «переселение». Теперь вы понимаете, Эра Игнатьевна?
Интересно, что я должна понять? Почему спешат мои боссы? Почему предостерегает Пятый? Но заместитель мэра явно имеет в виду другое.
– Ситуация висит на волоске, Эра Игнатьевна! В столице далеко не все хотят крови. А ведь без крови такое не совершить! Тем более есть у нас горячие головы…
Начальство нахмурилось, покачало головой и перешло на доверительный шепот:
– План «Покров» – может, слыхали? Кое‑кто желает оказать вооруженное сопротивление! Армии! Представляете, что начнется?
Вот оно! «Кое‑кто» готовит план, а «кое‑кто» другой этого весьма опасается.
– Наши враги ждут предлога – любого, даже самого крохотного! Кентавры, например…
Да, например, кенты. Так сказать, этническое меньшинство. То‑то в последнее время с ними одни заботы! Не иначе в спину подталкивают! Но… Что же это будет?
– Надеюсь, Эра Игнатьевна, вы не сторонник подобных… методов
Слово «методов» было прекрасно проинтонировано.
– Сейчас от всех силовых структур и в первую очередь от вас, Прокуратуры – Государева Ока, зависит все!
Голос звенел сталью.
Я невольно подалась вперед. Зависит? Интересно, при чем тут «прокра»?
– И от вас лично, Эра Игнатьевна! От вас лично! Мы очень на вас надеемся!
Сталь сменилась бархатом. В глазах, покрытых паутинкой– красных жилочек (пьет Цицерон наш, ох, пьет!), светилось доверие.
– Им нельзя дать предлога! Никакого! Поэтому дело Трищенко надо закрыть! Завтра же!
Бац! Трам‑пам‑пам, приплыли! А я‑то думала: к чему все это?
– Мы несколько раз официально сообщали, что «железнодорожники» практически обезврежены – благодаря нашим славным карательным органам и, конечно, прокуратуре. После смерти Капустняка, то есть, простите, Панченко, они уже не опасны. И тут вы! Да вы понимаете, что один слух о Капустняке может заставить кое‑кого решиться!
…Раз‑два‑три‑четыре‑пять, Капустняк шел погулять. Тут танкетка выбегает, прямо в лоб ему стреляет…
– Простите, Валерий Федорович, но разве арест Капустняка (если он, конечно, жив!) не будет свидетельством нашей силы?
Спорить не следовало – особенно в таком кабинете, но такая уж я безнадежная дура. Ответом был снисходительный взгляд – и тяжелый вздох. Вздох истинного государственного мужа, вынужденного объяснять недоучке азы высокой политики.
– Эра Игнатьевна! Глубокоуважаемая! Там есть разные люди. Наш президент, признаться, простоват. Что вы хотите от бывшего десантника! Но вот около него!.. Есть, так сказать, «партия мира». А есть и «ястребы». Они способны на все! Более того, скажу вам по секрету…
Лычаков вновь оглянулся, в начальственном шепоте прорезался азарт – мне сообщали тайну.
– Через два дня саммит в Бирмингеме. «Большая десятка», G‑10. Обратили внимание, Эра Игнатьевна? Они едут с министрами обороны! Наш собирается договориться о полном невмешательстве в операцию. Быть может, даже попросит помощи. Наша армия, вы же знаете…
Что именно я должна знать о наших славных Вооруженных Силах, сказано не было. Sapiensi, как говорится, sat.
– Поэтому! – В его голосе была уже не бронза, не сталь, в нем гремел титан. – Ваш! Долг! Как! Гражданина! И! Патриота!..
Итак, мой долг как гражданина и патриота состоит в том, чтобы «железнодорожная» «братва» гуляла себе на свободе, доктор‑биохимик пребывал в неведомом узилище, а мадам Очковая продолжала лихо орудовать фаллоимитатором. Аминь!
Лычаков оказался достаточно умен, дабы не выжимать из меня согласия. Кажется, он сам себе понравился. Себя по крайней мере он убедил.
…Анекдот из консерватории (Ревенко как‑то рассказал, у него жена – концертмейстер). Тенор – тенору: «Дурак ты!» А тот ему: «А голос?»
Вот и еще одна считалочка: Калиновская‑Очковая, Капустняк‑воскресший, Хирный‑главжорик, стрикулист‑ФСБист, Лычаков‑Цицерон.
Кто будет водить?
Остаток дня телефон молчал. Даже на автоответчике ничего не накопилось, хотя самые нужные люди натыкаются именно на: «Сейчас меня нет дома».
Игорь не позвонил, а я, дура, почему‑то надеялась.
Потому что – дура!
Оставалась одно – спать. Или развлекаться.
Например, Голицыными.
Пятый явно оценил мою шутку – ответил в том же духе. Его клеркам пришлось изрядно повозиться, зато теперь настало время попотеть мне. Уже на номере 13‑м {"Памятник писателю Жевержееву, поставлен в 1906 г. на средства Петра Голицына в бывшем Университетском саду, не сохранился"), я поняла, что пора менять методу.
В успех не очень верилось. И даже не из‑за неисчислимого сонма Голицыных и Голицынских. Не верилось из‑за «психов». Случайная фраза архара, переданная мне через третьи руки, мало что значила. «Психи» – совсем необязательно сумасшедшие. Психи всякие нужны, психи всякие важны!
Но – допустим.
Дано: энное количество психов, помещенных в (или на) объект, как‑то связанный с фамилией Голицын. Следовательно, этот объект должен иметь достаточный объем для размещения вышеуказанных психов. Значит… Значит, он существует, а не разрушен в 1929 году. Далее – это не памятник и не иконостас, а скорее всего дом – или усадьба. Правда, дом может быть как раз самым обычным, а памятник – торчать где‑нибудь поблизости.
Но – предположим.
«Голицынских» домов в городе уцелело два (если не считать монастыря). Первый (Сумская, 12) принадлежал когда‑то купцам первой гильдии Голицынским, которые не поскупились на иконостас. В настоящее время дом жилой, на первом этаже – парикмахерская и пиццерия (не там ли Игорь пиццу брал?).
Второй – маленький, одноэтажный, на Чернышева. Тоже жилой.
Отпадают.
Остаются имения, их тоже два. Точнее, было два – в Довжике и в Малыжино. Но, как известно, холопы сожгли родовое поместье, Голицыных бедных в могилу свели. В Довжике на месте усадьбы размещалась МТС (до 1960 года), теперь помещение используется под склад кооперативом «Иглус».
Малыжино… Собственно, Голицыны владели им недолго, уже в начале прошлого века его перекупил Павлов (тот, что Павлове поле – бывшее, где рвануло). В имении бывали Шаляпин, Репин, Лев Толстой… Ого! В настоящее время там размещается областной интернат № 4.
Итак, ремиз! Полный и окончательный. Можно, конечно, предположить, что кооператив «Иглус» регулярно платит налоги, за что кооперативщиков и прозвали «психами»…
Обидно мне, досадно мне. Ну ладно!
Не из смутной надежды, а просто из привычки не доверять и проверять я залезла в Интернет и быстро обнаружила, что ошиблась. Кооператив «Иглус» налогов не платит, потому как принадлежит Ельцин‑фонду, а тот, в свою очередь, освобожден от таковых. А занимается «Иглус» производством «средств малой и средней механизации». Что сие значит, не пояснялось.
Оставалось заглянуть на страничку областного отдела образования. Интернат № 4, спортивный, специализация – футбол, юношеская школа при команде «Металлист». Молодцы, ребята! Адрес: Померки, улица Леваневского…
Что?!
Все верно. Померки, улица Леваневского, 4, интернетовский адрес… На страничке оказались две фотографии – ворота с вывеской и розовощекие хлопцы с мячом. Хлопцев встречать не доводилось, а вот ворота видела, причем именно в Померках, совсем рядом с Белгородским шоссе.
И кто, извините меня, врет?
Первая мысль оказалась не из самых удачных: включить компьютер, достучаться до Пятого и начать ругаться – долго и сварливо. Подумав, я оставила от нее только вариант с компьютером. Интернет – интернат… А что такое, собственно, интернат?
Первым словарем, который удалось «вскрыть», оказался Большой Российский 1998 года. Итак, буква "и". Интерметаллиды, интермеццо… Ага!
«Интернат (от лат. internus – внутренний). В соврем. России: 1) Школа‑интернат или общежитие… (Это понятно.) 2) Дом для инвалидов войны и труда, престарелых, лиц, страдающих физическими или психическими отклонениями…»
Физическими или психическими…
Психическими!..
Танком ворвалась на городской веб‑сайт. Образование… Работа с молодежью… Последние новости… Знаю я эти последние новости! Система здравоохранения… Вот!
№ 4… Нет, не годится! Это храм неотложной хирургии, тот самый, в который не захотели брать Молитвина. Еще № 4 – и опять не то, тоже храм‑лечебница, но стоматологическая. Ага! Областной интернат № 4, адрес – село Малыжино… Есть!
Палец нащупал «On‑off» принтера. Легкое жужжание. Ну‑ка, ну‑ка!
Основан в 1949 году, специализация – лица с неизлечимыми психическими… Вот они, «психи»!
Фотография имелась, но черно‑белая и очень неудачная. Забор – чугунный, литой, за ним – что‑то вроде тына. Четырехэтажный дом – явно послеголицынских времен. Рядом виднелся еще один, пониже и куда более почтенного возраста. Что еще? Вот! Директор – Калиновский Михаил Михайлович.
Калиновский!
Очковую зовут… Любовь Васильевна ее зовут, не совпадает. Хотя почему? Может быть, двоюродный брат – или дядя. Давно господин Калиновский на хозяйстве? Полтора года, до этого работал… А нигде не работал, не указано!
Я выключила компьютер, спрятала свежую распечатку и принялась мечтать о рюмке бананового ликера – в качестве маленькой премии. Но затем решила не спешить. Может, это все ерунда и фантастика a la мсье Залесский, а в Малыжино живут‑поживают обычные бедолаги, психи тихие, неизлечимые. Шизофреники вяжут веники, параноики рисуют нолики…

3

Поздно вечером, когда тишина в пустой квартире начала оглушать, я не выдержала – достала запись. Короткую запись, всего на четыре минуты. Экран – выстрел – белый четырехугольник…
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад… Мяч уже в воде, ленивая теплая волна слегка подбрасывает его вверх, солнце сверкает на мокрой резине. Девочка оглядывается…
Иногда нет сил плакать. Просто нет сил…

Понедельник, двадцать третье февраля

Конец света в отдельно взятой прокуратуре* Не время для драконов* Тяжелый вы человек. Эра Игнатьевна!* Повторяю: ПРАВИЛО НОЛЬ… 
Паника началась ровно в три тридцать ночи, когда лопнули сразу два котла отопительной системы.
Нет, не у меня.
В городской прокуратуре – нашем желтом четырехэтажном здании, построенном в незапамятные времена великим архитектором Бекетовым. Здании, защищенном не только ВОХРами с палашами на боках, но и целым отрядом Техников высшей (куда там сидельцу Евсеичу!) квалификации. И все‑таки котлы рванули, канализационные утопцы молча сожрали жертвы вхолостую, горячая вода затопила подвал, Никанора Семеновича подняли с постели…
В пять ноль‑ноль из труб исчезла вода. Сперва на это как‑то не обратили внимания, решив, что парни из Гортепла (Тех‑ники уже признали свое поражение) сами отключили подачу. Когда спохватились, трубы были сухими. Директор Водо‑каналтреста, поднятый с кровати лично Никанором Семеновичем, только развел руками.
Я в это время мирно спала, вкушая утренний сон и не подозревая о том, что увижу, едва переступлю осточертевший порог нашей четырехэтажки. Я переступила его без десяти девять, чтобы, узнать все новости сразу – плюс еще одну, самую свежую.
За пять минут до моего прихода исчезло электричество.
Начисто.
2

Кабинет успел напрочь выстыть, и я даже не стала снимать пальто. В коридоре топали сапожищи, кто‑то (не иначе один из одуревших Техников!) громко оправдывался прямо за моей дверью, и я всерьез начала подумывать об эвакуации. Все равно – ни компьютер включить, ни кофе сварить. Я подошла к столу, дабы взглянуть на накопившиеся за последние два дня документы – и поняла, что ночной потоп еще не самое интересное.
Прямо поверх бумаг лежала газета – субботняя «Независимая», заботливо развернутая на нужной странице. Чей‑то красный карандаш подчеркнул название. Та‑а‑ак!
Статья называлась весьма изысканно: «Правнук Аввакума и внучка Вышинского». Фотографию отца Николая я узнала сразу. Вслед за этим вопрос, кто есмь вышеуказанная «внучка», отпал сам собой.
Читать такое всегда неприятно. Даже когда речь идет о совершенно незнакомых людях – твердом в вере священнике и озверелой следовательше, полосующей плетью‑треххвосткой бесстрашного мученика за истинное православие. А если ты их знаешь лично!.. Да‑а!..
Когда первый шок прошел, я обратила внимание на строчки, отчеркнутые все тем же красным карандашом. Перечитав, я вновь испытала шок, но уже несколько иного рода. Бойкий журналист сообщал, что в канцелярии патриарха выразили глубокую озабоченность готовящимся судилищем. Сам Его Святейшество готовит специальное обращение…
Лихо!
Особенно лихо на фоне виденного вчера указа. Вот вам и «нарушение законности» во всей красе. Да еще какое!
Об отце Александре в статье не было сказано ни слова. Нет гражданина Егорова – и не было.
Вот так!
Никанора Семеновича на месте не оказалось, в котельной – тоже. Очумелая секретарша могла лишь предположить, что шеф лично направился на ближайшую подстанцию проверять какую‑то «фазу». Или «хазу» – точно пышнозадая девица не помнила. Оставался Ревенко, хотя беседа с ним заранее вызывала зубную боль. Я подняла трубку, набрала знакомый номер.
Странно, телефоны еще работали.
– Алло? Господин Ревенко? Говорит старший следователь Гизело.
В ответ – скрежет, то ли зубовный, то ли жестяной.
Я опасливо покосилась на мембрану. Скрежет усилился, превратился в треск. Наконец хаос стих, сменившись голосом – тоже скрипящим, хриплым.
– А‑а, это ты! Не обращай внимания, это у меня батарею снимают. Лопнула, дрянь! Еще и батарея! Я только вздохнула.
– Ты чего, по поводу статьи звонишь? Да ну ее на фиг, Гизело, подставили нас, ясен пень! Я уже Никанору три раза говорил, чтоб он мэра не слушал. И кретинов тех в столице. Ладно, не обращай внимания, мы опровержение пошлем. Официальное! Все, больше не могу! Батарея тут, мать ее!..
Снова скрежет, грохот – и тишина, прерываемая мерным бибиканьем трубки.
Что называется, объяснил!
Я подошла к окну (на проезжей части возле вскрытого люка резво суетилась бригада водопроводчиков, скандируя заговоры; дирижировал камланием Тех‑ник в форменном зеленом ватнике). И сообразила, что очень хочу курить – впервые за двадцать лет. Сигаретку бы – а еще лучше папиросу, настоящую, каких сейчас уже не выпускают. Пару затяжек «Беломора» – какое счастье!..
Впрочем, и «Беломор» не поможет.
Внедренному сотруднику Стреле в этих стенах делать больше нечего. Когда о внедренном сотруднике дважды (дважды!) за одну неделю пишут в прессе – это конец. Это ясно и ребенку, а не только мне и моим боссам. Пора уходить. Сегодня? Завтра? По сигналу «Этна» – или просто сесть на первый попавшийся поезд? Впрочем, в любом случае надо дождаться приказа. Сеанс связи вечером, хорошо, если бы откликнулся Девятый…
Я отошла от окна, вновь взяла газету, перелистала. На первой странице – репортаж из Бирмингема, где скоро соберется «десятка», G‑10, как выразился Цицерон‑Лычаков. А хорошо нас подставили! Сначала мэр (только ли мэр?) давит, требует привлечь зарвавшихся попов, ссылается на санкцию патриарха. Потом… – потом все они в белом фраке!
А мы?!

*** 

Дуба на месте не оказалось, что расстроило меня окончательно. Добил же меня мертвый буфет, где по случаю наших бедствий можно было приобрести лишь салат из сушеных тараканов. Оставалось одно: срочная эвакуация в ближайшую кофейню. Недалеко – прямо через дорогу. Кофейня так себе, и кофе там прескверный (не иначе Сурожанину булочек жалеют), но это все‑таки лучше, чем тараканы.
Выйдя на улицу, я полюбовалась героическим трудом водопроводчиков, подождала, пока проедут машины, м ступила на проезжую часть. Обледенелый асфальт, истертый грязными шинами, скользил, я невольно замедлила шаг…
Первый «Мерседес» вынырнул из‑за угла бесшумно, словно на воздушной подушке. Откуда появился второй, я даже не успела заметить.
– Эра Игнатьевна! Добрый день!
Одна машина впереди, другая за спиной, я – между. Из распахнутых дверей дружно вываливаются широкоплечие парни в кожаных пальто. Румяные ряхи улыбаются, сверкая «рыжевьем», ручищи в карманах, ребристые подошвы попирают асфальт.
«Братва»!
Я оглянулась на окна своего кабинета, ставшие внезапно такими родными и близкими. А хорошо работают! Прямо напротив городской прокуратуры!
Тот, кто пожелал мне доброго дня, подходит ближе. Кожаное пальто, модная шляпа, большая родинка на подбородке. Зубы не золотые – обычные. И улыбка, как ни странно, приятная.
– Позвольте отрекомендоваться!
Шляпа взлетает вверх. Улыбка становится шире, а в моих руках – визитная карточка. Рифленый полукартон, золотые буквы…
«Лукьяненко Сергей Сергеевич. Коммерсант».
Внизу – телефоны, факс и интернетовский адрес, но не это интересно. Паровозик! Маленький золотой паровозик в левом верхнем углу. Да, обнаглели! Даже прятаться перестали, паровозики рисуют!
Внезапно лицо с родинкой кажется мне знакомым. Файлы розыска? Нет, не то! Улыбка! Я еще тогда подумала, что парень хорош, но глуповат…
– Позвольте! Вы – Лукьяненко? Чемпион мира по греко‑римской борьбе?
Шляпа взлетает вновь. Изящный полупоклон.
– Бог мой. Эра Игнатьевна! Неужели вы – болельщица?
– Отчасти, Сергей Сергеевич, отчасти. Никакая я не болельщица, просто память хорошая. Чемпион мира Лукьяненко соучредитель «Перум‑фонда», две ревизии нашего экономического отдела, обе – впустую. Помню!
Правда, с тех пор господин Лукьяненко изрядно пополнел, раздался. Тяжело быть коммерсантом!
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Некоторые мужики своего живота стыдятся, зато этот носит «мозоль», как орден Золотого Руна. Заслужил! Движения уверенные, сильные, но не резкие. Спортсмен! Зато глаза, как ни странно, самые обычные. И сам он какой‑то одномерный, без всякой тайны, весь наружу. Но не хотела бы я повернуться к нему спиной!
А еще у него лысина, поэтому волосы вперед зачесывает. Прическа «лидер»!
Вот он какой, вольный пастух «Мерседесов»…

– Эра Игнатьевна! Вы, вероятно, в кафе собрались? Позвольте пригласить вас на, так сказать, деловой ленч.
Я оглянулась на ухмыляющуюся «братву». Лукьяненко понял, кивнул:
– А, это! Не обращайте внимания! Легкое движение подбородка – и дверцы «Мерседесов» захлопнулись, рыкнули моторы. Миг – и мы одни; если, конечно, не считать водопроводчиков, не обративших на эту суету ни малейшего внимания.
– Вы как относитесь к японской кухне? Тут рядышком «Осака». Бывали?
В «Осаке» я была лишь однажды. Дорого – и весьма!
Однако идея неплоха. Ленч – да еще в такой компании!
Мы перешли на тротуар, Лукьяненко пристроился сбоку, а я отгадывала нехитрую шараду. Весь этот парад на «Мерседесах» затеян не из суетного желания покрасоваться. Меня – и всех остальных, глядевших из окон, – словно успокаивали: все открыто, никто никого не похищает, мы – люди серьезные… Серьезней некуда! Странно, среди «железнодорожников» я никогда не встречала фамилию Лукьяненко.
Плохо работаем!
Дюжий повар‑японец взмахнул ножом, кроша луковицу. Колечки сложились в пирамидку‑конус, внутри полыхнул огонь – и кольца лука вспорхнули, на миг застыв в воздухе, после чего сами собой легли на огромное блюдо. Вслед за луком пришел черед рыбы – нож угрожающе взметнулся и мигом разделал пучеглазую уродку, умудрившись не сдвинуть ее с места. Настала очередь медузы…
Жаровня размещалась прямо посреди зала. Вокруг повара‑затейника на низких скамьях собрались посетители, следя за каждым взмахом страшного оружия. Неужели медузу – тоже ножом?
– Это, уважаемая Эра Игнатьевна, цирк! – снисходительно прокомментировал господин Лукьяненко, проводя меня к дальнему столику. – Нам приготовят не здесь – и по‑настоящему. Вы что предпочитаете?
Легкое шевеление пальцами – и возле нас материализовался косоглазый официант. Низкий поклон…
– Погодите! Два слова!
Лукьяненко кивнул, мигом аннигилировав косоглазого.
– Первое, – я задумалась, – за себя плачу сама. И второе – чем бы ни кончился разговор, дела Трищенко я не закрою.
Белозубая улыбка, легкий кивок:
– Принято! Ну‑с, что закажем? Или – на мое усмотрение?
– На ваше, Сергей Сергеевич.
Официант вновь был тут как тут. Лукьяненко еще раз пошевелил пальцами, что, вероятно, означало заказ.
– Итак? – начала я, сделав глоток чего‑то пряного из высокого бокала.
– Итак…
Улыбка исчезла, господин Лукьяненко почесал подбородок – там, где родинка.
– Вы – человек серьезный, я… тоже стараюсь быть серьезным. Не будем вилять. Четыре месяца назад я выбран руководителем известной вам организации. Надеюсь, вы догадываетесь, что в нашей среде такими вещами не шутят. Так что, как говорят мои итальянские коллеги, отныне я cappo di tutti cappi со всеми правами и обязанностями.
…Четыре месяца назад – после того как труп Капустняка нашли в Порто…
– В таком случае где ваш перстень, дон Сергей?
Его смех мне тоже понравился. Лукьяненко не притворялся – ему действительно было смешно.
– Уели, Эра Игнатьевна! Перстня не ношу, цепи – тоже. Вообще героические времена в нашем деле прошли. В Штатах такое тоже было – Диллинджер, Голландец, Капоне. А потом настало царство бухгалтеров и аудита. У нас сейчас как раз смена времен. Новая эра!
Явившийся из ниоткуда официант выставил на стол что‑то горячее, дымящееся. Я нерешительно взялась за палочки – и отложила их в сторону.
Мигом возле моей тарелки появилась вилка.
– Я тоже не мастак. – Лукьяненко кивнул на палочки и внимательно поглядел на блюдо. – Если не ошибаюсь, «Борьба тигра с драконом». Если будут говорить, что это смесь кошачьего и змеиного мяса, – не верьте. Змея там и вправду присутствует, а вот кошки нет. Зато есть шесть видов рыбы.
Я сглотнула, но отступать было поздно. Даст Бог, выживу…
– Итак, времена меняются, Эра Игнатьевна. И смерть господина Панченко стала как бы рубежом. Он ушел вовремя. Не подумайте, я не собираюсь умалять его заслуг. Но он – человек прежних времен. Вы знаете, он даже родился в лагере! Все детство – за проволокой, затем семь судимостей начиная с четырнадцати лет. Представляете?
– Представляю…
На миг стало холодно. Мне тоже тогда было четырнадцать. Одно хорошо – не в «зоне» родилась…
– Вы? – в его голосе прозвучало изумление. – Не может быть!
Проговорилась! Впрочем, какая разница!
– Сочувствую! – «дон Сергей» покачал головой. – По‑моему, это чудовищно – детей за проволоку. А у меня только один привод был – в девятом классе перепились шампанским с приятелями. Шум был изрядный, родителей вызывали!
Да, другая эпоха! В его речи не было ни одного блатного слова. Наверное, он и не поймет, заговори я на «фене».
– Продолжим. Именно такие, как господин Панченко, создали наш город. Точнее, воссоздали. Когда люди начали умирать – просто умирать от голода и холода, кто‑то нашел нескольких ученых. До катастрофы они работали в каком‑то закрытом институте. И вот тогда зажглась первая «алтарка». Газа еще не было, жгли уголь, иногда даже мебель.
О чем‑то подобном я догадывалась. Уж не господин ли Молитвин подсказал?
– Потом понадобилась энергия – много энергии. Тут уже булочки помочь не могли. Догадываетесь?
Догадываюсь ли я? Пожалуй, да.
«…Только вы мне, гражданин начальник, ничего не пришьете, собаки бродячие, так что отловил я их даже с пользой. А то бегают, народ зазря кусают! А на кой они мне, это, извините, мой личный интерес! Одну продам, другую подарю…»
– На собак перешли?
– На собак. – Он кивнул, задумался. – А странно выходит, Эра Игнатьевна! Все знают – и все молчат. Конечно, бедную Жучку резать, ‑он поморщился, – нехорошо, некрасиво. Но действенно. Причем действенно не только в пределах города. Вы думаете, как мы поезда охраняем или сквозь пароли заглядываем? Или вот сегодня… Ведь у вас, в прокуратуре, и защита первоклассная, и Тех‑ники отличные.
– К‑как?!
Я даже привстала, начисто забыв о тигре с драконом. Котлы, вода, электричество…
– Надо же было вас. Эра Игнатьевна, на улицу выманить!
«Дон Сергей» улыбался, словно все это было веселой шуткой. Но я поняла. Дело не только в желании побеседовать тет‑а‑тет со старшим следователем Гизело. «Братва» показала, чего она стоит. Демонстрация силы – и очень впечатляющая.
– Не волнуйтесь, уверен, скоро все наладится. Оставалось согласиться – и слушать дальше. Итак, с собаками наконец полная ясность. Но только с собаками. И то не со всеми – есть еще Первач‑псы.
– К сожалению, в последние месяцы господин Панченко начал вести себя – как бы это точнее выразиться? – не очень адекватно. Одно дело – держать в руках, извините за подобное выражение, «братву», держать строго, в ежовых рукавицах. Это, конечно, правильно. Но совсем другое – вообразить себя богом…
– Богом?!
Удивление длилось недолго. Где‑то я об этом уже слыхала!
«…Только боженька у них живой. Понятливый бог. Он им и разрешает. Как чего? „Мокруху“, бля, разрешает, со „стволами“ ходить разрешает…»
– И каких именно жертв требовал великий боженька Капустняк?
Лукьяненко не спешил отвечать. Яркие губы сжались – «дон Сергей» раздумывал. Я его понимала. То, что он сейчас делает, – измена. По всем их воровским законам измена.
– Сергей Сергеевич, если вы полагаете, что мы не знаем о «ганфайтерах», то вы ошибаетесь!
Он вздрогнул – впервые за весь разговор.
– Значит, боженьке Капустняку требовались иные жертвы? Потому и бомжи с вокзалов исчезли?
Лукьяненко вздохнул, сильные пальцы дробью ударили по белой скатерти.
– Вы с ним не были знакомы, Эра Игнатьевна! Он был страшным человеком! Он говорил, что в нашем городе богом может стать каждый – у кого хватит смелости и силы. Когда он собрал вокруг себя этих отморозков и разрешил убивать – мы не верили. Ведь мы здесь даже оружие с собой не носим! Город – наша крепость, какая тут стрельба?! «Воркутинцы» – и то поняли, третьей дорогой объезжают. Но у него… У Панченко получилось. Как – не знаю. Дело не в бомжах. Он собрал каких‑то парней, то ли ученых, то ли шаманов…
Договаривать «дон Сергей» не стал, но этого и не требовалось. Итак, шаманы и ученые.
Шаман Ерпалыч Молитвин и ученый Фимка Крайц.
– Когда Панченко умер, мы, честно говоря, вздохнули с облегчением.
– Умер? – переспросила я. – Вы уверены? Широкие плечи поднялись, снова опустились.
– Я сам был в Порто. И сам хоронил его. Господина Панченко сожгли в крематории, у меня есть справка… Но не это важно. Он умер. Эра Игнатьевна! И когда он снова появился…
«Дон Сергей» замолчал. Я не торопила. Взгляд скользнул по тарелке – пусто. Странно, когда только успела? Странно – и обидно: ни тигра не распробовала, ни дракона.
– Не знаю, кто он и откуда взялся. Эра Игнатьевна, но это не Панченко. Точнее, не прежний Панченко. Прежний не стал бы… Впрочем, это уже наши дела. Для вас важно другое. Этот, новый, не останавливается ни перед чем.
Кажется, воскресший Капустняк доставил новому «железнодорожному» боссу немало хлопот. И «дон Сергей» явно не прочь избавиться от него нашими руками.
– Итак, Трищенко убил он? – поторопила я.
– Трищенко? – В глазах было удивление. – А, бармена! Его – не знаю. Там есть еще Калиновская. Говорят, они с Трищенко поссорились, а эта девица, извините, фик‑фок, к тому же злая, как собака. Вы бы на нее посмотрели пару лет назад – тля, шавка! Зато теперь!.. Дело не в Трищенко. Вот, смотрите!
На столе появилась папка – бумажная, с белыми тесемками. Среди окружающей роскоши она смотрелась совершенно по‑плебейски.
– Снято неделю назад.
Я поднесла снимок к глазам.
– Господи!..
Трупы – совершенно голые, в луже темной, уже застывшей крови. Девушка и парень. Обоим не больше восемнадцати.
– Вот еще!
«Еще» смотреть не стала. И так понятно.
– «Турист‑траст» помните? Если не ошибаюсь, кто‑то из ваших им занимается?
– Работа в Греции, – кивнула я, отдавая фотографию. – Вот, значит, где эта Греция!
– Панченко (то есть этот, новый!) организовал, как он говорит, «Дом отдыха». Туда привозят почти всех наших бонз из города, из области. Там не только девочки и наркотики, Эра Игнатьевна! Мне рассказывали: тот, кто побывал там однажды, уже не сможет оторваться. Там что‑то страшное! Говорят, можно попасть в какой‑то другой мир, превратиться в монстра, отомстить даже тем, кто давно умер. Они теперь все повязаны! И УВД, и мэрия…
И не только. Как бишь в моей считалочке?
Калиновская‑Очковая, Капустняк‑воскресший, Хирный‑главжорик, стрикулист‑ФСБист, Лычаков‑Цицерон.
Кто будет водить?
Теперь ясно – кто.
– Говорят… Не знаю, правда ли, Эра Игнатьевна, но говорят, будто он может все. Будто он и вправду бог!
Я посмотрела ему в глаза – они оставались серьезны. «Дон Сергей» не шутил. Лицо побледнело, даже родинка стала почти незаметной.
– И что вы ждете от прокуратуры? – вздохнула я. – Мы ведь не экзорцисты!
На стол легли фотографии, затем – несколько машинописных страниц.
– Это показания одной девушки. Ее уже нет в живых, но подпись заверена. Там адреса, по которым вы сможете найти Калиновскую и его.
– А «Дом отдыха»? А шаманы?
Вновь пожатие плеч. Кажется, и то и другое «дон Сергей» оставлял для личного пользования. Спросить о Малыжино? Нет, не стоит!
– Это вам поможет взять его. Будем считать, что я выполнил свой гражданский долг.
Теперь он снова улыбался, но глаза оставались серьезны. Стало ясно – бывший чемпион напуган. Настолько, что готов спрятаться за нашими спинами.
– Постарайтесь справиться побыстрее. Эра Игнатьевна. Это в ваших же интересах. И мой вам совет – уходите в отпуск. Желательно месяца на два‑три. Скоро здесь может быть очень жарко.
Жарко? Видимо, «дон Сергей» тоже читал проект указа. Итак, все ясно! «Братва» залетела в непонятку, спешит замочить пахана – и сделать ноги, пока шухер не пройдет. А еще говорили: «новая эра»!
– Учту, – кивнула я. – Господин Лукьяненко, позовите, будьте добры, официанта. Хочу расплатиться.
– Ну что вы. Эра Игнатьевна! Вы же гость… – начал было он, но наткнулся на мой взгляд и поперхнулся.
Кажется, тигр с драконом застряли у него в горле.
Сегодня было не время для драконов.
«…Потом нам сказали, что мы должны будем заниматься половыми сношениями с гражданами, которых нам укажут. Галина Челковская отказалась, и гражданка Калиновская стала бить ее плетью. Назавтра Галина Челковская умерла. Лиду Тимошенко тоже убили, ей перерезали горло и заставили нас всех выпить по глотку крови. Мы не хотели, тогда гражданка КалинЬвская стала нас бить. Меня тоже били и подвергали иным методам физического воздействия, пока я не согласилась. Гостей приводил чернобородый гражданин, которого называли Панченко Борис Григорьевич. Сначала я занималась половыми сношениями с гражданином Хирным, начальником УВД. Он меня бил и заставлял заниматься половыми сношениями в извращенной форме. При этом гражданин Хирный находился в состоянии наркотического опьянения. Затем меня принудили к половым сношениям с гражданином Ейбоженко, заместителем начальника областного управления ФСБ…»
Читать показания гражданки Левченко Екатерины Алексеевны, восемнадцати лет, разыскиваемой по делу «Турист‑траста», было тяжело. Это был не ее голос. Кто‑то другой продиктовал все – и нелепые, жутко звучащие канцеляризмы, и фамилии «гостей». Но Катя Левченко действительно жила на белом свете! Жила, росла, мечтала уехать в Грецию, где так легко зарабатываются деньги.
Ее труп был на одной из фотографий. Горло перерезано, рваная рана тянулась поперек живота…
Я отложила страшный документ. «Дон Сергей» постарался – такого не простят. Даже если Капустняк – мертвец, вернувшийся из могилы. Точнее, из крематория.
Из ада – в ад.
За окном сгустился вечер. Пора что‑то решать, рапорт лежит на столе, фотографий и показаний девушки хватит с головой. Теперь понятно, почему они все так забегали! Сволочи! И чемпион этот с родинкой – хорош гусь! Капустняка выдал, а Малыжино себе оставил. Феод, так сказать! Не выйдет, Сергей Сергеевич, не выйдет!
Я уже совсем было собралась к Ревенко, когда телефон негромко звякнул. Почему‑то подумалось о Никаноре Семеновиче и о статье в «Независимой», но это оказался дуб. Собственной персоной. Живой, здоровый – и странно веселый. Странно потому, что мне самой было совсем не до веселья.

*** 

Следователь Изюмский ввалился в кабинет прямо в своей новенькой «Чукотке», оставляя за собой мокрый след – сбить снег с ботинок он не догадался. Таким я дуба еще не видела. Глаза блестели, золотые зубы сверкали – червонец, не человек!
– Ну, блин, подруга, отпад, елы!
Я только моргнула. Пора браться за зажигалку.
– Блин, инспектора наши – козлы! В натуре, козлы, подруга! Я же их, блин, козлов, по‑человечески спрашивал – смотрели вы, козлы, хазу Очковой или не смотрели? А они зенки пялят – смотрели, мол, ништяк, все в рапорте, блин! А я сегодня утром прикинул к носу – а вдруг эти козлы не все поглядели? Ну, ноги в руки – и айда! Два часа Муму трахал, но нашел!
– Володя! – взмолилась я. – Переходите на русский!
Дуб осекся, рука потянулась к затылку:
– Эх, Эра Игнатьевна, тяжелый вы человек! Ну, это… В ходе повторного обыска на квартире этой бля… то есть гражданки Калиновской, мною был найден билет на междугородний автобус, проданный пятнадцатого января сего года от станции Золочев, блин… Не могу, Эра Игнатьевна! Разрешите по‑нормальному!
Взгляд исподтишка…
Зря он золотые зубы вставил. Кабы не «рыжевье» во рту да не дурацкая цепь, вполне пристойный парень бы получился. Из тех деревенских, что всем «вы» говорят и здороваются с незнакомыми людьми на улицах. Русый, чубчик симпатичный, а в глазах, когда наносная лихость сходит, проступает что‑то наивное, добродушное. Но – не глупое. Такой моргнет, моргнет, а потом как выдаст! Долго же старались, чтобы парня испортить!
А еще у него уши смешные – без мочек.
Вот он какой, Володя Изюмский…
Я подумала – и разрешила. Поскольку этот день прошел для следователя Изюмского не зря.
Еще бы! Дуб не поленился съездить в Золочев. На автостанции удалось узнать, что билет был продан до села Малыжино. Вот так! Быстро и просто, без всяких Голицыных!
– Видели там эту суку, то есть Калиновскую, Эра Игнатьевна! И Капустняка видели! Два дня назад видели! И «мерсы» туда регулярно шастают – городские, с номерами служебными. Там дурдом… помните, вы о «психах» говорили? А директором там – Калиновский! Дядька ее родной! Ну, блин, козлы инспектора! Неделю назад гадов бы накрыли, пидоров гребаных!
Потребовать зажигалку? Я взглянула на дуба – дуб был хорош.
– Володя! – улыбнулась я. – А вы молодец, Володя! Давайте я вас поцелую!
Дуб смутился и покраснел – впервые за наше знакомство.

3

Экран неярко светился. Доклад уже там, у моих безликих шефов, и теперь остается одно – ждать. Чей сегодня день? По обычному расписанию – Девятого, но после всей этой чехарды угадать мудрено. Неужели опять придется ругаться с остолопом Пятым?
Взгляд скользнул по томику Лойолы, мирно дремлющему на кресле. Что там вычитал сероглазый Маг? Три степени повиновения? Да, три степени – телом, разумом и сердцем. Сердцем… Такую работу не полюбишь сердцем! Неужели шпионское ремесло можно любить? Игорю легче, для него весь наш кошмар – просто наука. Факты, которые надлежит осмыслить, проанализировать… Кризисные культы: культ «карго», культ Капустняка…
Игорь опять не позвонил. А я ждала – весь вечер.
Экран по‑прежнему безмолвствовал. Чего они тянут? Читать разучились?
Ага, есть!
Сначала буква, затем строчка. Я затаила дыхание…
"Девятый – Стреле.
Добрый вечер, голубушка!.."
Я облегченно вздохнула. Добрый дедушка сидит у компьютера, длинные тонкие пальцы скользят по клавиатуре. Дедушка улыбается…
«…Давно с вами не общался – начальство запрягло. Не обижайтесь, ладно? Вы и без нас прекрасно справляетесь. Могу обрадовать – до отпуска осталось чуть‑чуть. Вы должны помочь специалисту завершить работу, а это займет не больше недели. Заранее приглашаю вас на ужин в „Берлин“. Не откажетесь?»
Неделя! Всего неделя! Это после пяти‑то лет!
"Стрела – Девятому.
Спасибо. Не откажусь. Что мне делать с Капустняком?"
Ответ пришел не сразу. Добрый дедушка задумался, морщинки на лбу стали глубже…
"Девятый – Стреле.
Постарайтесь успешно закончить дело. Это важно. Кстати, уговорил начальство выделить вашей дочери грант для обучения в Гарварде. Только не благодарите, обижусь! Билет до Нью‑Йорка вам уже заказан – на 10 апреля".
10 апреля! Полтора месяца! Это пустяки, это ерунда. Пять лет! Господи, пять лет!..
Кажется, я так и не успела поблагодарить.
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок…
Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад… Мяч уже в воде, ленивая теплая волна слегка подбрасывает его вверх, солнце сверкает на мокрой резине. Девочка оглядывается…
Экран пуст, можно выключать компьютер. Если и мог кто‑то меня успокоить, то это Девятый. Какой он все‑таки молодец!
Я протягиваю руку к «мыши», но внезапно экран оживает.
Черт, дьявол!
Не может быть!
"Пятый – Стреле.
Внедренный сотрудник Стрела! Немедленно перейдите на «синий» код!"
Все‑таки успел – испортил настроение. Но какого беса? То «Воздух», то код. «Синий» – самый сложный, бедняга компьютер целую минуту расшифровывает!
Делать нечего. Где тут «синий»?
"Стрела – Пятому.
Слушаю вас!"
Пока компьютер переваривает недлинное послание, я начинаю потихоньку звереть. Задание я получила, все понятно, так какого хрена Пятый вмешивается? У них там что, раскол? Если так, перехожу к Девятому!
"Пятый – Стреле.
Личное…"
Что?!!
«…Неофициально предлагаю немедленно воспользоваться пунктом № 8 Правил и покинуть город. Предупреждаю – сигнал „Этна“ отменен и нарушено ПРАВИЛО НОЛЬ. Повторяю: ПРАВИЛО НОЛЬ. Со специалистом видеться запрещаю. Уходите из квартиры немедленно. Свяжетесь со мной из Минска по известному вам адресу. Предупреждаю еще раз – мое послание носит личный характер».

*** 

Экран давно погас, в комнате темно, нет сил даже пройти на кухню, чтобы сварить кофе. Или достать из бара бутылку коньяка. Знаю – не поможет.
Пятый перемудрил – никакого правила ноль (тем более ПРАВИЛА НОЛЬ) я не знаю. В том, что приходилось заучивать, его нет. Правила начинаются с первого: «Внедренный сотрудник обязан…»
Это я помню.
Пункт восьмой – его я тоже помню наизусть, как и все остальные. «В случае явной и непосредственной опасности внедренный сотрудник имеет право…»
Да, я имею право.
Бросить все, не выполнить приказ, подвести Девятого?.. Неужели он бы не предупредил, случись беда? Нет, чушь!. У Пятого маразм! Или хуже – специально решил напугать, сорвать задание. Потом пиши объяснительные полгода – и то не поверят! Опасность? Какая? Я даже не смогу сослаться на приказ – послание‑то личное!
Вдобавок. – Игорь. Маг останется здесь один – совсем один, сред и людей и нелюдей. Нет!
Сотрудник Стрела все поняла правильно! Сотрудник Стрела остается. Сердце… Почему так болит сердце?

Вторник, двадцать четвертое февраля

Когда я служил в операх ямщиком* Началось, блин! * В грудь слетели пташечки…* Да не прийдет царствие его* Стрела? Я не ошибаюсь? 
За Золочевом, прямо за сгоревшим еще в дни катастрофы храмом Троицы, дорога стала совершенно ни к черту. На обледенелых подъемах буксовали даже «Уралы», а наш джип, украшение дорог Айовщины и Пенсильванщины, то и дело постыдно тыкался носом в кювет. Впрочем, вся дорога походила на один большой кювет. Наверное, в последний раз ее ремонтировали в 1654 году, когда в эти места пришли переселенцы из далекой Галиции. Галиция… Не оттуда ли Голицыны, давным‑давно облюбовавшие здешние глухие края? Впрочем, нет, Саша как‑то объяснял мне, что под Москвой тоже есть Галич. «Гал» – в старину это слово означало «соль»…
Размышлять о Галиции, Галиче и соли мне никто не мешал. В джипе нас было трое – шофер‑"сагайдачник" в камуфляже, старший следователь Гизело в пальто и сапогах на высоком каблуке и сам господин Бажанов. Сегодня я впервые увидела его в форме – тоже камуфляжной, но без погон. Заместитель мэра был суров и не разомкнул уст от самого города.
«Уралы» ползли сзади. Восемь машин, две пустые, в остальных – сплошные «сагайдачники». Рота полного состава, два тяжелых пулемета и еще что‑то, мне, штатской, непонятное.
Дуб – следователь Изюмский – тоже в одной из кабин. С автоматом, в бронежилете и (о Господи!) в каске. Каска ему велика – все время сползает аккурат к подбородку.
Все, что можно, сделано. На квартиры, «засвеченные» «доном Сергеем», посланы группы захвата, еще одна направлена к «Казаку Мамаю». Когда около двух недель назад мне всучили дело о сгинувшем алкоголике, могла ли я предполагать, чем все кончится? Курсанты с боевым оружием, рев «Уралов», автомат «АКС‑99» на пустом сиденье рядом с шофером…
Впрочем, еще ничего не кончилось. В Малыжино мы будем как раз после заката. Почему‑то стратеги‑"сагайдачники" решили, что в темноте наши шансы выше.
Вспомнилась изумленная ряха господина Ревенко. Бывший вояка в последний момент, кажется, попросту струсил, начал крутить, толковать о необходимости проверки‑перепроверки, нес чушь об экспертизе фотографий. Дуб и тут оказался молодцом – пошел к дяде. Бог весть, с легким ли сердцем Никанор Семенович выписывал ордер, но результат налицо. На «сагайдачников» я, честно говоря, не рассчитывала. Это уже Бажанов. Прочитав мой рапорт, он мигом позвонил в военный университет. Все верно, в этом деле нельзя верить ни жорикам – подчиненным Хирного, ни тем более архарам с их полканом‑тараканом. А курсантов нам дали непростых, как мне шепнули на ушко, будущих «специалистов по особо сложным операциям». Когда‑то таких называли ОСНАЗ. У этих рука не дрогнет.
Дорога пошла резко вниз. Впереди, из‑за лысой верхушки заснеженного холма, показался пруд – огромный, весь в промоинах, с вмерзшими в лед черными лодками.
– Там, за прудом, – Бажанов свернул карту, которую разглядывал, подсвечивая себе фонариком, – два корпуса, поблизости – разрушенная церковь. Бывала здесь, Гизело?
Я молча покачала головой.
– А я вот бывал. Рыбу ловил. Лещи тут, я тебе доложу! Кто ж его знал, что здесь такое?
Отвечать я не стала, хотя вопрос оказался не из сложных. Кое‑кто знал. Знал – и ездил сюда не только за лещами.
…Из этой компании Хирный уже подался в бега – за десять минут до приезда на его квартиру опергруппы. Ейбоженко, замглавчекиста, уехал в столицу еще вчера. Исчезли и трое офицеров‑жориков из тех, кто упоминался в показаниях несчастной Кати Левченко. Таракана Жилина тоже не могли найти, но он отсутствовал легально – был на никому не ведомом «спецзадании»…
– А почему опять ты? Снова мужика найти не могли?
Я удивленно поглядела на господина Бажанова и вновь не стала отвечать.
Пруд остался справа, дорога поползла на подъем. Мотор джипа ревмя ревел, пытаясь оправдать репутацию «чудо‑машины». Я мельком отметила, что слышно нас, наверное, за десять верст. Ничего не поделаешь, вертолет нам не дали. Не положено.
– Вот!
Бажанов указал куда‑то вправо. Вначале я заметила верхушки покрытых снегом деревьев, затем – крыши. Все, как на фотографии. Дом, вокруг него – высокий забор, рядом еще одно здание, чуть поменьше, какие‑то сараи, флигельки…
Под колесами зашуршал асфальт. Джип радостно дернулся, рванул вперед, свернул направо. Внезапно забор оказался прямо перед нами – чугунный, кованый. За ним тянулся другой – из красного кирпича; просто напрашивалась «колючка» в три ряда по гребню, но – увы, чего не было, того не было. С того времени, как был сделан снимок, здесь многое изменилось.
И забор – не самое интересное.
Водитель резко затормозил, меня бросило вперед, подбородок задел за переднее сиденье. Крепкая рука в камуфляже, взяв меня за плечо, уверенно восстановила равновесие.
– Сидишь?
– Сижу, – вздохнула я. – Уже приехали?
– Мы‑то приехали! – Бажанов сверкнул крепкими зубами. – А ты, Гизело, как сидела, так сидеть и будешь. Отсюда – ни шагу. Ясно?
Сзади слышался рев моторов – «Уралы» тормозили. Прозвучало громкое: «Первый взвод – из машины!..»
– То есть как ни шагу? – опомнилась я. – У меня ордер, это – мое дело!
– Сержант!
Водитель, молчавший всю дорогу, по‑прежнему молча повернул курносую веснушчатую физиономию.
– Эту гражданку из машины не выпускать! Разрешаю применять силу!
Курносый нахмурился и важно кивнул.
– Все! Пошел!
Я затравленно оглянулась. «Сагайдачники» строились, сзади звучало: «Третий взвод!.. Пулеметный взвод!..»
Рука коснулась дверцы…
– Не можно, дамочка!
Лапа сержанта стальным шлагбаумом преградила путь.
– Какая я тебе дамочка, сопляк! – огрызнулась я, с трудом вспоминая количество звезд на своих петлицах. – Я по вашему счету… подполковник!
– А все одно не можно! – парень вздохнул. – Потому как приказ. Бить не буду, а наручники надену!
Сзади послышался резкий голос Бажанова. Кажется, он собирал командиров. Я вновь оглянулась…
– Эра Игнатьевна!
Дверца распахнулась. Дуб! Ухмыляющийся, с автоматом на брюхе – но без‑каски, в одном подшлемнике.
– Где каска, господин Изюмский? – сурово поинтересовалась я.
Дуб хмыкнул и, отбросив лапу бдительного сержанта, пристроился рядом.
– Сейчас, блин, шерстить начнем! Снаружи вроде тихо, охраны нема. Я все уже узнал! Тут два дома: который новый, там психи, а тот, что Голицыны – для администрации. Как мыслите, где искать надо?
– А что тут еще есть? – осведомилась я. – Ну… – дуб оглянулся. – Ближе к пруду – церковь, которая бывшая. Дальше – дом поповский, тоже бывший. И село – три дома, старухи живут. Так пойдемте, поглядим!
Я выразительно покосилась на сержанта. Изюмский почесал пальцем лоб, хмыкнул.
– А ты, парень, чего, из блатных? Какая статья?
– Я тебе дам, статья! – Сержант резко повернулся.
Веснушки пылали гневом.
– А татуировка? На левой руке.
– Да какая на хрен… Смотри!
Лапа протянулась вперед. Клац! Наручники, которыми грозили мне, защелкнулись на запястье бдительного «сагайдачника». Другую половину дуб пристегнул к дверце.
– Вот так. Эра Игнатьевна! Видели бы вы меня, блин, когда я в операх служил!
2

Возле машин было пусто. Десяток парней в камуфляже разместился вдоль забора. Еще трое перекрывали ворота.
– Пошли уже! – констатировал Изюмский. – Шерстить пошли! Не успели мы с тобой, блин! Ладно, подождем. Вон она, церковь, сзади!
От церкви уцелели только стены – красно‑кирпичные, массивные. Вокруг лежал нетронутый снег. Внезапно подумалось, что здесь очень красиво. Лес, старый помещичий дом, пруд. Быть может, при Голицыне в нем лебеди плавали. Да… За стены родные, за сень милых кленов, за старый родной и порушенный дом…
Резкий гудок заставил обернуться – из‑за ограды выруливал автобус. Древний «ЗИЛ», таких в городе и не встретишь.
– Ах ты! – дуб вполголоса чертыхнулся и бросился вперед. За ним поспешили трое «сагайдачников». Снова гудок – в нем слышалось явное недоумение. Автобус затормозил, водитель выглянул наружу, склонился к подбежавшему Изюмскому. Внезапно послышался вопль – испуганный вопль десятков голосов. Кричал автобус – дружно, протяжно. Дуб отскочил, что‑то сказал курсантам. Один из них, козырнув, стал рядом с дверью водителя. Изюмский повернул обратно.
– Психи! – сообщил он не без некоторого удовлетворения. – Настоящие! Их в Дергачи возили – развлекаться, блин! Слыхала, как завыли, когда «стволы» увидели?!
Крик стал тише и понемногу заглох. Я невольно пожалела несчастных. Ничего себе развлечение получилось! Ехали домой, мечтали об ужине…
– Ах вот ты где, Гизело!
Видать, стареть стала. Опять не услышала – а ведь должна была! Особенно когда такой медведь заходит сзади.
– Шутите, значит? Водителя стреножили?
Брови заместителя мэра были сурово сдвинуты. Я храбро парировала гневный взгляд, усмехнулась:
– Кадры подбирать надо лучше!
Веснушчатый сержант топтался поодаль, делая вид, что не смотрит в мою сторону.
– Кадры! – Бажанов явно хотел сплюнуть, но сдержался. – В общем, так, Гизело! В первом корпусе – больные. Тревожить не стали – пробежались только. Во втором – пусто. Директор уехал, завхоз уехал. Там какие‑то лаборатории, посмотреть надо. А в целом, ни хрена! Я ребят послал к складу, это бывший винный погреб… Слушай,, а может, тебя надули, а?
Ответить я не успела – по ушам словно палкой ударили. Раз, еще раз…
– Ложись! Ложись! К забору.
Теперь стреляли очередями. Кто‑то явно не жалел патронов.
И, словно в ответ, вновь послышался знакомый вой. Но на этот раз он доносился не только из автобуса. Кричали в доме, спрятанном эе высоким кирпичным забором. На миг стало жутко. Так, наверное, воют в аду.
Падать не стала – пожалела пальто. Чугунная решетка забора тоже не показалась надежным прикрытием. Пока я раздумывала, сильная рука рванула за плечо, потащила назад, за ближайший грузовик.
– Началось, блин! – дуб радостно ухмылялся, поглаживая «калаш». – Ну, это дело! Ща мы им!
Я даже не смогла огрызнуться – внезапно навалилась усталость, свинцовая, одуряющая. Так и знала! «Мы» дадим «им», «они» дадут «нам». Вот и пули, как воробушки, плещутся в пыли…
Не в пыли – в грязном, уже начавшем подтаивать февральском снегу.

*** 

Погреб издали походил на дот: низкая, уходящая в землю арка серого камня, стальные двери – и следы «трассеров», медленно тающие в холодном вечернем воздухе.
«Сагайдачники» залегли прямо в снегу, не отвечая на огонь. Я, как штатская крыса, болталась сзади, за массивной каменной тумбой, неизвестно зачем поставленной посреди старого сада еще в незапамятные времена. Дуб отирался рядом, нетерпеливо поглядывая вперед. К «сагайдачникам» его не пустила я. Изюмский пытался возражать, но я раззявила пасть – и после третьего загиба его пыл угас.
Стрельба – то ленивая, то яростная – продолжалась уже с полчаса. Стреляли «они». Темнота, сгустившись над старым селом, мешала «им» – пули уходили в «молоко». Похоже, Бажанов ждал, пока у «тех» кончатся патроны. Приказ не стрелять я одобрила. Первач‑псы не дремлют: стоит какому‑нибудь меткому курсанту попасть – и отмаливай потом беднягу!
«Те» не боялись. Видать, бог им попался правильный.
– Эра Игнатьевна! Можно мне… Только взглянуть!
Сраженный моими загибами дуб стал непривычно вежливым, но потачки я ему не давала и даже не стала отвечать. Тоже мне, Аника‑воин! Еще и без каски!
Каску, как выяснилось, этот охломон потерял, когда вылезал из машины. Искать поленился‑а потом стало не до каски.
Внезапно стрельба стихла. Мы переглянулись. Кончились патроны? Или «бог» одумался?
– Гляди! – Ручища дуба указала куда‑то в темноту. Я всмотрелась. Вначале я увидела белое пятно. Пятно колыхалось, двигалось. Потом стал заметен черный силуэт.
– Бажанов! – уверенно заявил дуб. – С белым флагом! Как в кино, блин!
Возражать я не стала. Как в кино. А смелый у нас заместитель мэра!
– Внимание! – загремел усиленный динамиком голос. – Предлагаю сдать оружие и выходить по одному! Повторяю…
– Бажанов! Какого хрена! Это охраняемый объект!
Второй голос отвечал тоже по «матюгальнику», но я узнала говорившего без труда. Жил на свете таракан, таракан от детства… Вот, значит, на какую «спецоперацию» направился полковник Жилин!
– Жилин? Ты? – в голосе заместителя мэра слышалось удивление. – Ты что, спятил? Немедленно кончай дурить!
Темнота замолчала, но затем послышалось уверенное:
– У меня приказ! Мэр подписал. Не веришь, позвони, спроси!
Негромкий мат Бажанова был разнесен динамиком на всю округу.
– А у меня ордер! От прокуратуры! Показать? Со мной два следователя! Ты что, под суд захотел?
Снова молчание: долгое, тягучее.
– Хорошо! Пусть твоя «прокра» сюда подойдет! С ордером! Ну, начальнички наши намудрили, мать их!
Мы с дубом вновь переглянулись. Я расстегнула пальто и полезла в нагрудный карман кителя. Не хватало еще ордер потерять! Все в порядке, на месте!
– Гизело! – Бажанов был уже рядом. – Гони сюда ордер! Кажется, спеклись!
– Он хочет видеть представителя прокуратуры, – возразила я. – Вы прекрасно знаете закон.
Под пули лезть не хотелось, но показывать ордера – это моя работа.
– Не пущу! – Бажанов не удержался, сплюнул. – Лучше подожду, пока за твоим Ревенко съездят. Ишь, умники, бабу в бой посылают!
– А на хрена Ревенко? – Дуб расправил плечи, подмигнул мне. – Господин Бажанов! Следователь Изюмский в вашем распоряжении, блин!
Заместитель мэра задумался, окинул дуб‑дубыча оценивающим взглядом:
– Хорошо! Гизело, отдайте ему ордер!
– Я же тебе говорил, подруга! – Дуб вновь подмигнул и не без сожаления передал Бажанову автомат. – Ща покажем!..
Черный силуэт удалялся медленно, словно нехотя. Я затаила дыхание. Не идиоты же там, в конце концов! И Жилин‑таракан – не самоубийца. Хитер, двух маток сосет – но не камикадзе. Первач‑псы – Первач‑псами, а в церкви, что при военном университете имени Сагайдачного, уже наверняка молебен служат. Есть такая молитва – «за‑ради кровь на поле брани проливших»…
Черный силуэт на миг остановился. Кажется, дуб оглянулся.
Я вышла из‑за нелепой тумбы, помахала рукой…
Выстрел.
Черный силуэт замер, постоял…
Рухнул.
«Сразу с колоколенки, весело чирикая…»
– Изюмский! Изюмский!
Я бросилась вперед, поскользнулась, упала лицом в мокрый снег, вскочила – чужие руки схватили за плечи, толкнули вниз.
– Изюмский! Володя!
Я уже не кричала – шептала. Может, он только ранен? Может…
«…В грудь слетели пташечки – бросили назад…»
Володю занесли в вестибюль старого – «голицынского» – дома. Прибежал врач с круглыми от ужаса глазами, зачем‑то достал шприц, бросил, стал щупать пульс.
Пульс?
«Пташечки» не промахнулись. То есть всего одна «пташечка». И не в грудь слетела, чтобы расплющиться о бронежилет. Пуля вошла в переносицу – прямо между глаз.
Володя – мертвый, нелепый в своем оранжевом бронежилете, который забыли с него снять, – лежал на полу. Я была рядом – двое «сагайдачников» стояли у дверей, выполняя приказ озверевшего Бажанова: не выпускать «эту дуру» наружу. И некому уже надеть на них всех наручники…
Больше в вестибюле никого не было. Врач убежал, подошла непонятно откуда взявшаяся старушка в белом халате, вздохнула, накрыла тело простыней с большим синим штампом.
А снаружи доносился неумолчный вой – словно безумцы пели жуткий нечеловеческий реквием. И это было страшнее всего – даже мертвых открытых глаз, которые сердобольная старушка в белом так и не смогла закрыть. Убитый не смежит веки, пока не наказан убийца. Старое поверье…
Кроме воя, никаких других звуков слышно не было. Минуты тянулись, но не было сил взглянуть на часы. Наверное, прошел час. Или больше? Что они там делают? Может, послали за подкреплением?
Бажанов появился внезапно. Я только успела спрятать грязный от расплывшейся туши платок.
– Гизело? Ты как?
– Надо отвечать? – вздохнула я. Он подошел к телу, покачал головой.
– Каску надевать надо было! И чего я теперь Никанору скажу?
Он помолчал, дернул плечом, резко повернулся.
– Значит, так, Гизело! Я звонил мэру, он приказ отдал. Рвем тут все к едрене фене! Я как чувствовал – распорядился вакуумный фугас захватить. Знаешь, что это?
Я кивнула. Такие штуки больше года изготовляли на заводе имени Малышева. В свое время я сообщала об этом Девятому. Тот вначале даже не поверил.
– Пойду скажу, чтобы больных в подвал перевели. А ты тоже не стой – спрячься!
– Погодите! – встрепенулась я. – В погребе могут быть заложники! Мы ведь…
– Отставить! – Бажанов вздохнул, скривился. – Хрен там, заложники! Ты разве не поняла – там зверье! Психи! Хуже этих! Все, пошел!
Я что‑то крикнула вслед, но он даже не стал оборачиваться. Конечно, он прав – бабам на войне делать нечего.

На горе, на горочке, стоит колоколенка,
А с нее по полюшку лупит пулемет,
И лежит на полюшке, сапогами к солнышку…

3

В ушах звенело, под ногами скрипело битое стекло – взрыв вырвал окна, разнеся осколки по всей округе. Белый свет фар освещал груду камней, в которой возились парни в камуфляже. Ни серой арки, ни стальной двери ‑только камни и горькая пыль…
Из‑под камней выносили первые трупы – в знакомой архаровской форме. Белесый свет упал на рыжие усы – больше ничегоналице не уцелело. Добегался, таракан! Были и другие – в кожаных пальто и крепких ботинках. «Братва»‑"ганфайтеры"?!
– Есть! Есть! Откопали!
Парни в камуфляже засуетились, один подбежал к Бажанову, угрюмо взиравшему на всю эту суету.
– Господин заместитель мэра! Проход откопали! Там, кажется, кто‑то есть! Живой!
Парень ошибся – живых не было.
Взрыв обрушил своды у входа, но дальняя часть подвала уцелела полностью. Камень выдержал – но не люди. Трупы лежали вповалку: мужчины, женщины, дети. Не всех погубил взрыв. Фонарь высветил искаженное ужасом женское лицо. На теле – ни клочка одежды; поперек горла – глубокий надрез. Рядом – голый ребенок, лет пяти, не старше, с зияющей раной в груди…
Я отвернулась.
Вокруг было темно, лишь редкие лучи фонарей скользили по массивным каменным сводам. Подвал оказался огромен, он тянулся вглубь на сотни метров. Голоса тех, кто ушел вперед, доносились глухо. Странно, здесь не было эха.
Идущий рядом со мной парень оступился, вполголоса чертыхнулся, дернул фонарем.
Труп.
Мужчина в белом халате, в белой докторской шапочке. Интеллигентная бородка, раскрытый в беззвучном крике рот. На лбу, прямо посередине, – черная дырка. Стреляли в упор – кожа успела обгореть…
– Сюда! Сюда!
Крик бросил вперед. Я наткнулась на чью‑то спину, меня подхватили, поставили на ноги.
– Скорее! Скорее!
Я вновь на кого‑то наткнулась, еле устояла на ногах.
Здесь!
Лучи фонарей скрестились в большой нише, уходившей в стену. Сначала я увидела камень – плоский, похожий на высокое надгробие. На камне – белая тень. За камнем…
– Назад! Иначе она умрет!
Громкий резкий голос ударил по ушам. Луч света дернулся – и я увидела его.
Капустняк стоял за камнем, почти незаметный в черном длиннополом плаще, ниспадавшем с широких плеч. Борода сливалась с тяжелой тканью, в руке нож – огромный, как у мясника.
– Она умрет! И не вздумайте стрелять – я пошлю пулю обратно!
Только тут я смогла разглядеть, что лежало на камне. Не что – кто. Девушка, совсем еще девчонка. Руки скручены, веревки обхватили щиколотки, во рту – грязная тряпка.
Наконец я очнулась. Значит, правда! Он – здесь!
– Не стрелять! – Я протолкалась вперед, остановившись у самого порога. Чернобородый поднял голову, наши взгляды встретились…
Словно кипяток в глазницы.
Не упала. Сумела устоять.
– Назад! – Голос загустел, заполнил низкие своды ниши, отозвался сзади. – Вы решили, что поймали меня. Сейчас я уйду, а вам останется только кровь.
Лезвие блеснуло в луче фонаря, легко коснулось обнаженной руки той, что лежала на камне. Это действительно было надгробие – со сбитыми ангелочками по краям. Тело девушки лежало прямо на потускневших золотых буквах. Кровь – тонкая струйка; затем – тонкий ручеек..
– Гражданин Панченко! – Голос не слушался. Я закусила губу, помедлила. – Гражданин Панченко! Оставьте девушку! Я, старший следователь прокуратуры Гизело…
Его взгляд вновь ударил по глазам. Я зажмурилась, сцепила зубы.
– Я вам приказываю!..
Смех – негромкий, торжествующий.
– Панченко был человеком и умер, а мне никто не может приказывать. Сегодня погибли десятки людишек – вы сами принесли мне эту жертву. Мы еще встретимся, старший следователь Гизело! Встретимся – но уже не здесь. Мое царство скоро будет всюду!
Растопыренная пятерня дотронулась до окровавленного камня, затем скользнула по лицу. Внезапно показалось: кровавый ручей задымился. Запахло горелой плотью. Он отступил на шаг, страшный нож медленно опустился вниз.
– Стреляйте! – крикнула я. – В руку! В плечо! Автоматы молчали, и я не сразу сообразила, что закрываю собой мерзавца. Я оглянулась, быстро шагнула в сторону.
– Стреляйте!
Выстрелы слились в один.
Чернобородый стоял недвижно. По черному плащу медленно стекала кровь. Девушка на камне шевельнулась, застонала.
Я вздохнула, перекрестилась. Троеручица, не попусти!
– Дайте автомат!
Стальной приклад почему‑то показался горячим. Предохранитель снят. Вперед!
Я перешагнула порог – и замерла. Черный плащ медленно оседал на землю – словно снеговик, попавший в горячую печь. Темная фигура дрогнула, качнулась.
– Не стреляйте, суки! Не стреляйте!
Это был не его голос. Не его – и не той, что лежала, распятая на древнем надгробии.
– Я ранена, слышите вы! Я вас всех посажу, ублюдков!
Я бросилась вперед, сдернула темную ткань. На каменном полу скрючилось голое тело. Короткие волосы запеклись в крови, руки прижаты к животу. Женщина…
– Суки! Вы меня ранили! Ранили! Ее я узнала сразу – на фотографиях гражданка Калиновская тоже не злоупотребляла одеждой.
– Он меня заставил! Заставил! А вас всех судить будут, гадов!
– Какого черта?!
Я обернулась: голос Бажанова. Заместитель мэра недоуменно осмотрелся, пожал плечами.
– Так все – из‑за этой сучонки? Это была она?
Она? Мадам Очковая, научившаяся страшному перевоплощению? Или все же он, пробивший кровавую тропу из ада?
Не дождавшись ответа, Бажанов махнул рукой, «сагайдачникам», покачал головой:
– Ну и фигня, хоть попа зови! А ты молодец, Гизело, раскрутила гадов!
– Нет, не я.
Я отвернулась – смотреть на кровь не было больше сил.
– Это дело раскрыл Володя Изюмский. Володя…
От прокуратуры я решила пройтись пешком. Тучи ушли, холодный свет луны заливал уснувший город: Тонкий хрупкий лед хрустел под ногами.
В голове было пусто. Не хотелось ни о чем думать.
Домой!
Снять пальто, упасть на кровать…
Нет, сначала под душ!
Мыться, сдирать кожу пемзой, пока не сотрется вся кровь.
Кровь и грязь.
Бог являлся в крови и грязи – и так же ушел. Ушел – чтобы вернуться.
Бог Крови – и мы служители его.
Я пыталась мысленно составить доклад Девятому, но слова разбегались, не давались в руки. Завтра! Встану пораньше, и снова – под душ… Смогу ли я отмыться от этого?
А пока – домой. Не забыть прослушать автоответчик – вдруг Маг все же позвонил? Хорошо, что Игорь ничего этого не видел. Смогу ли я улыбаться, если он забежит в гости? Иногда так не хочется улыбаться!
Лед хрустит под подошвами.
Домой!

*** 

Черную машину у подъезда я заметила издалека и почему‑то сразу поняла – к кому. Я обернулась – сзади неспешно шли двое, глядя вверх, на равнодушную луну. Опять не услышала! Впрочем, это уже не важно.
– Гражданка Гизело?
Знакомая рожа стрикулиста радостно щерится. В руке – бумажка. Мятая.
– Извольте прочитать! Вы же у нас, так сказать, законник!
Ордер по всем правилам. Сам Никанор Семенович расписаться изволил! Интересно когда? Вчера? Да, еще вчера. Значит, не спешили. Ждали, чем все кончится.
Я вздохнула, закрыла глаза. Ну почему сегодня? Сегодня, когда не осталось сил ни на что!
– Могу я узнать… причину? Стрикулист довольно морщится, цокает языком.
– Конечно, можете, гражданка… Стрела? Я не ошибаюсь?
Надо мною беззвучно скалится мертвый рунный лик.
Вот и все, Эрка.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
БОГ БЕЗ МАШИНЫ,
Или Ах, у психов жизнь – так бы жил любой!

Пятница, двадцатое февраля

И акула‑каракула левым глазом* Мене, теки, фарес и прочая чертовщина* Что ж вы, дети, не пляшете, хороводы не водите? * Лель делает нам завидное предложение 
История имеет свойство повторяться, – глубокомысленно изрек Ерпалыч, посасывая спелую валидолину. – Нас снова вербуют. Причем в ту самую контору, где я уже в свое время имел честь процветать.
В голосе старика звучит странная смесь удовлетворения и обреченности. Как у человека, заявляющего среди рушащихся вокруг домов: «Ведь я же говорил, что будет землетрясение!» Или ядерная война. Или Армагеддон пополам с Рагнаради. Хрен редьки не слаще.
Да уж, история имеет такое пакостное свойство. Опять я валялся в беспамятстве, опять очнулся в собственной квартире в обществе милейшей Идочки, разве что старый Сват‑Кобелище сейчас сменил ицостась да вместо интеллигентной Эры Гигантовны ко мне – вернее, к нам – заявился не менее интеллигентный магистр; опять видения колесили по просторам наших необъятных мозгов… и опять очень хочется жрать!
Я с опаской покосился на дверь, ожидая: вот сейчас вновь раздастся грохот сапог по лестнице, И в квартиру вломится знакомый полковник со всей своей любимой группой захвата. Однако в подъезде тихо. Пока, во всяком случае.
Я кошусь себе на дверь, а друзья мои косятся на меня (даже Ерпалыч умолк), и глаза их блестят единообразием вопроса: «Алька, что скажешь?»
Мне очень не по душе необходимость говорить, принимать какие‑то решения – но, похоже, не отвертеться.
– Я понимаю, что вопрос стоит так: соглашаться нам на предложение магистра или нет? Только давайте решать его будем чуть погодя, на сытый желудок. Голодный я, «братва»! Прямо как… как акула!
Вот так всегда: сначала брякну, потом думаю.
Только‑только пришедшая в себя Идочка мгновенно бледнеет с явным намерением вновь: грохнуться в обморок. Сестра милосердия дарит меня таким блеском очей, что я невольно вспоминаю, как смотрела на меня Натали незадолго перед своим уходом. Очень похоже смотрела. Как на чудовище.
Наверное, Ид очке кажется: вот‑вот за окнами раздастся плеск волн, вода хлынет в квартиру, а у меня начнут прорастать хвост и плавники, после чего я мигом примусь закусывать всеми присутствующими по очереди – начиная, конечно же, с нее, с аппетитной Идочки!
Стоп! Назад! Соответствующая картина уже начинает проступать в сознании, оформляясь словами‑образами, и если я еще чуть‑чуть дам волю своему пакостному воображению… Не знаю я, что тогда будет, – и знать не хочу! Может быть, ничего, а может… нам акула‑каракула нипочем, нипочем, мы акулу‑каракулу кирпичом, кирпичом, а также кулаком, каблуком, балыком, матюком… Эх, Пашка, Пол‑Пашка, братец ты мой неприкаянный, как же тебя приложило мордой об жизнь! И все‑таки ты жив, жив отчасти, не по‑людски, а по‑своему, по‑новому, приспособившись к расширению нашей хреновой реальности; ты можешь на время становиться почти прежним. Правда, цена этого способна вывернуть человека наизнанку, страшная цена, последняя цена, а ты ее платишь, выходишь, возвращаешься… Сам выбрал, Пашка. Сам. Теперь я знаю: есть в этом ужасающем существовании нечто необъяснимо притягательное, засасывающее… Кажется, я тебя понимаю. Кажется…
Хватит!
С огромным трудом мне удается стряхнуть с себя наваждение.
– Не бойтесь, Идочка! Ну спросите, спросите, пожалуйста: «Что с вами, больной?» – и я вам честно отвечу: «Со мной все в порядке!» Да не смотрите вы на меня так, не съем я вас! Я сестрами милосердия не питаюсь. И вообще, женщины меня интересуют отнюдь не с гастрономической точки зрения…
Поспешно захлопываю рот (язык мой – враг мой!), но снова поздно.
Идочка, мгновенно зардевшись майской розой, отворачивается и принимается тщательно оправлять халатик. Ну и ладно, теперь хоть в обморок грохаться не будет.
Подмигиваю ей и почти с легким сердцем отправляюсь на кухню: потрошить холодильник.
Время обеда еще не настало, но мой голод об этом знать ничего не желал, поэтому готовить я собирался основательно. Тут одной яичницей не обойдешься, это факт, данный нам в ощущении! Ага, пока я валялся, Фол с Ерпалычем, оказывается, успели натащить в дом немало жрачки. Или это Идочка постаралась? Не важно! Мясо есть, сыр, лук, Майонез, банка шампиньонов «Людвиг» – эх, забабахаю‑ка я сейчас «мясо по‑гамбургски»!
Пальчики оближем!
Фол сразу понял, что я затеял, и сломя голову кинулся помогать – кенты вкусно пожрать всегда мастера, это мне хорошо известно! И от работы не отлынивают… ну давай, режь лук колечками, да потоньше, оглобля хвостатая!
Ерпалыч остался в моем кабинете. Видимо, решил обдумать создавшееся положение. Пусть его думает; пообедаем, тогда и расскажет, к каким выводам пришел.
Голодное брюхо к учению глухо, что неверно по форме, зато исключительно верно по содержанию.
Идочка все порывалась нам помочь, но мы с Фолом в один голос заявили, что мясо любит мужскую руку, да и места на кухне почти нет (что было чистой правдой, учитывая габариты кентавра!). В итоге сестра милосердия, не знавшая, чем заняться, занялась уборкой квартиры – хотя, на наш взгляд, убирать там было нечего. Но это – на наш взгляд. Мужской и неотесанный. О чем и было сообщено во всеуслышание. В результате некоторое время каждый был занят своим делом, из духовки разносился по округе одуряющий аромат запекаемого мяса, и все было хорошо, кроме странного ощущения слежки.
За нами.
Ну и черт с ним, с ощущением! За последнее время оно возникало у меня с завидной регулярностью, и я начал к нему понемногу привыкать. Даже если за нами и впрямь кто‑то следит – флаг ему в руки, якорь в глотку и три кактуса в ноздрю, как говаривал один боцман из анекдота! Смотрите, завидуйте! – мы сейчас такую вкуснятину есть будем!
И едва я успел возрадоваться, ткнув вилкой в почти готовую корочку, румяную и поджаристую…
Сперва из гостиной раздается истошный визг Идочки.
Почти сразу визг обрывается, сменившись мягким стуком упавшего тела. «Ну вот, опять обморок», – успеваю отметить я про себя, опередив замешкавшегося у плиты Фола и первым врываясь в комнату.
Идочка живописно раскинулась на полу, а напротив, в стене, резво скрывался от правосудия старый знакомый исчезник; правда, раньше он больше по сортирам шастал.
Неужели опять?!
– Стой, зараза! – Выкрик получился крайне глупым. – Стой, кому говорю!
Исчезник обернулся через плечо, неодобрительно посмотрел на меня лупатыми глазищами и погрозил корявым, склизким пальцем:
– Эх, Абрамыч… Не послушался меня? Зря, Абрамыч, зря…
Неожиданно Тот застыл, ноздри его распахнулись воронками на пол‑лица, жадно втягивая воздух (никак мясо учуял, подлец!) – и с завидным проворством он полез из стены обратно в мою квартиру, одновременно уменьшаясь в размерах.
– Здесь, здесь где‑то, чую… Абрамыч, чую ведь!.. – бормотал он себе под нос.
Кубарем выпав наружу, он быстро, как на коньках, скользит в сторону кухни, оставляя за собой на паркете слизистый след; чудом огибает спешащую на помощь конницу в лице Фола и исчезает из виду.
– Эт‑то еще что?! – вытаращился мой приятель на незваного гостя.
– Исчезник! – Я тоже стою дурак дураком и гляжу вослед Тому, машинально крутя по два кукиша на каждой руке: так спокойнее. – Блин, куда это он? Фол, глянь, как бы не натворил чего!
Однако исчезник, успев за это время принять размеры какого‑нибудь Мальчика с пальчик, вновь возникает на пороге и теперь, обиженно бормоча: «Спрятали!.. спрятали… не туда, не туда!..», во весь дух носится вокруг беспамятной Ид очки.
– Тот возбужденно приплясывает, всем телом припадая к полу, обнюхивая и чуть ли не облизывая его.
– Здесь, здесь! – доносится до нас. – Нашел!..
На миг он исчезает, просачиваясь прямо сквозь паркет, но сразу возникает снова, на полметра левее.
– Дайте! Дайте мне! Вам что, жалко? Дайте! – На нас устремлен взгляд слезящихся, умоляюще‑заискивающих глазок Того, и наконец до меня доходит!
Исчезник стоит как раз на том самом месте, где я целую вечность тому назад разбирал паркет со стороны Выворотки, рыл яму, куда лилась кровь зарезанных мною…
Кровь!
Жертвенная кровь, возвращающая память!
На сморщенном личике малыша надежда мешается со страданием мучимого похмельем алкоголика, знающего, что где‑то здесь, у этих людей, есть целая бутылка водки – может, нальют? Ну что им стоит? Ну хоть сто грамм!
– Ну пожалуйста, дайте мне! Абрамыч, отслужу! Верой‑правдой! Не могу больше… хоть капельку…
Наркоман.
Которому срочно нужна очередная доза.
А я, дурак, ему кукиши крутил… Бетон Бетоныча ему, а не кукиши!
– Нет. Убирайся. – Он мне противен, этот унижающийся Тот, «бомж‑счезень», приученный кем‑то (кем?!) к страшному багряному соку, ради которого Тот теперь готов на все.
– Уходи, – повторяю я, и исчезник затравленно пятится к стене.
Он молчит, он понимает, что здесь ему ничего Н" дадут, но глаза на осунувшемся лице по‑прежнему умоляют, просят…
Наконец по обоям проходит рябь, когда они смыкаются за Тем – и вдруг из стены (именно из, а не из‑за) доносятся глухие удары, приглушенный крик, шум борьбы.
– Ага, попался, проходимец! Будешь теперь знать, как… – Вопль глохнет, удаляется… Тишина.
– Он хотел крови, – оборачиваюсь я к Фолу, и кентавр понимающе кивает. – Кто‑то приучил его…
– Гляди, Алька!
Я резко оборачиваюсь, едва не подпрыгнув.
Что там еще?! Месяц‑из‑Тумана сквозь потолок лезет?!
Нет, на этот раз со стеной и потолком все в порядке, а вот на обоях… на обоях быстро проступают ровные ряды аккуратных черных букв, складываясь в слова.
Мене, текел, фарес… Валтазаров пир с мясом по‑гамбургски.
– Уважаемые Иероним Павлович и Олег Авраамович! Мы искренне сожалеем о возникших между нами досадных недоразумениях и о тех неприятностях, которые вам довелось пережить. – Обернувшись, я обнаруживаю в дверях Ерпалыча, который, собственно, и читает сейчас вслух настенное послание. – Думаем, что нам необходимо встретиться и обсудить создавшуюся ситуацию. Надеемся, что наше предложение вас заинтересует. Безопасность встречи гарантируем. Готовы встретиться в указанном вами месте ‑и в удобное для вас время. Времени для раздумий у обеих сторон было достаточно. Остальные условия также на ваше усмотрение. Поверьте, мы заинтересованы в сотрудничестве, а отнюдь не в конфликтах. Ответ оставьте здесь в течение ближайших суток.
Чуть ниже на обоях имелся довольно вместительный пустой прямоугольник, обведенный черной траурной рамочкой. Место для некролога…
Урод! Нельзя так шутить!
Особенно ирочтя постскриптум:
«Р. S. Привет вам от вашего друга Ефима Гавриловича Крайцмана».
– У них Фима. Надо идти на встречу. Впрочем, это понимают все.
– Вы правы, Алик. Только хорошо бы сначала привести в чувство девушку.
Я присаживаюсь возле Идочки на корточки, бросая Фолу:
– Духовку выключи. А то мясо сгорит.
Я на удивление спокоен. Фима жив, и это главное. Будем договариваться. Это такой город. Это такой мир. Нам здесь жить.
2

Не люблю звонки в дверь.
С недавних пор – не люблю. Но открывать все равно пришлось.
Архаров на лестничной клетке не обнаружилось, исчезники отсутствовали, заказчики на «дроты» и «мулетки» сегодня тоже поленились ко мне зайти по новому адресу – зато имелась почтальонша в единственном числе.
Старенькая Валентина Петровна, которой хвала и честь! – всего за премиальную гривну, не учтенную налоговыми волками, она заходила по сто раз, лишь бы застать адресата на дому и лично вручить ему письмишко или там бандеролечку.
– Здрасьте, – тихо сказала Валентина Петровна.
Глаза она почему‑то прятала.
– Здрасьте, – откликнулся я, машинально роясь по карманам.
Денег не было.
Понятливый Фол на всякий случай не показывался, прикрыв дверь в комнату, где после визита Того пребывала без чувств сестренка милосердия; а Ерпалыч уже спешил к нам с вожделенной бумажкой наперевес.
Странно: взгляд почтальонши при виде денег остался тусклым.
– Это вам, Олеженька… извините, ради Бога, это не у нас столько мурыжили…
Длинный конверт доверчиво ткнулся мне в ладони; и почтальоншу как ветром сдуло.
Даже лестница не откликнулась на ее шаги.
Ничего не понимая, я распечатал письмо. Наскоро вытащил четыре листочка, глянул на середину ближайшего.
«Год, упрямый как бык». Бред какой‑то! При чем тут бык?!
«…что нужно есть на Новый год? Я думаю: то, что есть. Но обязательно под сто пятьдесят! – и обязательно чтобы 40 градусов! Потому как если перемножить граммы на градусы, да еще по Фаренгейту, то обязательно заиграет кровь. А когда кровь играет, вы начинаете стучать копытом, потом вам начинает казаться, что рядом не старая корова, а молодая телка и в новогоднюю ночь она не собирается крутить хвостом…»
– Что с вами, Алик? Вам плохо?
Это Ерпалыч.
– Мне хорошо, – отвечаю я и моргаю, моргаю раз за разом, потому что стеклистая пелена мешает смотреть, а смотреть надо обязательно. – Не волнуйся, старик, это привет из‑за грани. Не волнуйся, все в порядке…
Следующий листок.
Середина.
"…недавно перечитал твои последние книги. Не удержался. Не люблю громких слов, но вижу, сынок, что ты становишься мудрее. Это не только жизненный опыт, это опыт души. Может быть, я становлюсь старым, но меня все больше тянет к вечному, к конечности и бесконечности жизни‑смерти, к размышлениям о разных сторонах добра и зла… Я старше тебя почти вдвое, а ты рассуждаешь об этом уже сейчас. Бог тебе в помощь. Конечно, полнее и ярче ты живешь в вымышленных мирах, быт только как бы. обусловливает эту жизнь. Хочу только предостеречь от некоторых оценок. К беде, множество людей не «не хочет», а не может в силу возраста или способностей реализоваться в новом и очень нестабильном мире. Я не говорю о кухонных балаболках или демагогах. Стариков жалко. И тех, кто на подходе. Как им перестроиться? Эти же беды (хочешь, верь, хочешь, нет!) подстерегают и у нас, за океаном. Конечно, легче жить воспоминаниями… Вчера я долго объяснял одному новоявленному умнику, что ад и рай в нас, а не где‑то. И когда человек лишается телесной оболочки, когда ему уже не нужно заботиться о поддержании своего физического существования – он остается один на один с тем, что раньше невесомо находилось в нем. И ад или рай, живший в нем, увеличивается в невероятное количество раз. Теперь не на что отвлечься. Вечный рай, вечный ад‑и нам здесь жить.
– Надо остановиться, иначе я не вернусь к обычным, повседневным вопросам. Пашка передает тебе привет; у него здесь завелась девочка – хорошая девчонка, говорит по‑русски. Думаю, тоже из наших, хотя не выяснял пока. Здоровье мое…"
И в конце последнего листка, беглым почерком – слова, которых мне никогда не доводилось слышать от него:

Ты укрывал от метелей и вьюг,
Ночью в глазах твоих было светло,
С каменным сердцем мной преданный друг,
С каменным сердцем, в котором тепло.
В чем мне виниться и каяться в чем?!
Раненым псом под забором визжать?..
Ты не ответил? Ты умница, дом,
Дом,
Из которого я не хотел уезжать…

Глаза слезятся, я моргаю, и легкие капли муравьями бегут по щекам: врут, что слезы соленые, врут! – у них вкус ледяной воды из родника, от них ломит зубы и губы пляшут измученными танцорами!..

Лжи доверяешь, свет путаешь с тьмой,
Дань забываешь отдать красоте;
Мысли? Они, между нами, дерьмо,
Просто дерьмо, без особых затей.
В жизнь, будто в стенку, колотишься лбом,
Стенка на стенку, и к стенке прижат…
Все это, все это, все это – дом,
Дом,
Из которого, в общем‑то, не убежать…

Письмо от отца, отправленное еще в октябре, опоздало почти на пять месяцев.

*** 

– Все в порядке, Ерпалыч, – повторил я, глядя куда‑то далеко, где громоздились стеклистые башни из самых простых на свете слов. – Все в полном порядке. Лучше не бывает.

3

…Вокруг нас меркнет, замерзая прямо на глазах, короткий зимний день. Мы с Ерпалычем стоим, переминаемся с ноги на ногу в стиле «два прихлопа, три притопа» – скоро весна, но по вечерам мороз словно спохватывается, стараясь наверстать упущенное, свистит поземкой, норовит забраться под куртку, ледяными иголочками осторожно трогает лицо.
Тихо. Просто неправдоподобно тихо; даже не верится, что совсем рядом – большой город и глазницы домов лучатся теплым светом, гудят на улицах машины, спешит домой с работы служивый люд, детвора с гиканьем швыряет друг в друга снежками, мигают, переливаются неоновые рекламы, из баров и кафешек звучит музыка, на рогах домовых телеантенн бьются на ветру многочисленные разноцветные тряпочки‑уговорки – очень помогает для повторной трансляции любимого сериала…
Здесь, в яру, – тишина. Белое безмолвие. Укутавшись в снежные маскхалаты, притаились по склонам заросли каких‑то невнятных кустов, молчаливо застыли поблизости деревья – тополя, полдюжины ив и одна елка (как ее только на Новый год до сих пор не спилили?); поодаль сиротливо стынет под пушистой шапкой маленький деревянный сортир… В сортире прячется Валько‑матюгальник, сипло покашливая в рукав (глотку разминает, что ли?!), а за покосившимся строением притаился в засаде гнедой Пирр – потому что внутрь он никак не помещается.
Ну и ладно, кенты – они морозоустойчивые.
Еще двое таких же морозоустойчивых засели в огромной, метра два в диаметре, сливной трубе, через которую мы сюда и выбрались. Фол и Папочка. Они там, внутри, – только отсюда их не видно. Да и самой трубы не видно за кустарником, служащим арматурой целому сугробу‑бархану.
Отчего‑то мне думается, что бархан этот не сам собой тут образовался.
Трое людей и два кентавра дежурят наверху: их задача – вовремя подать сигнал, когда объявится ожидаемый визитер. Если же он, визитер, окажется не один, то и сигнал будет совсем другим.
Кажется, мы все предусмотрели…
Встречаться решили прямо сегодня. Если бы не Фима‑Фимка‑Фимочка, мы‑бы еще, наверное, долго колебались – но короткий постскриптум решил все. Видно, досточтимый магистр счел, что нам вполне хватило времени для размышлений, нечего ждать звонка от этих мямлей и пора форсировать обстановку, подключая кнут и пряник.
Или местным «последышам» дал чертей – вот они и засуетились. Оперативно работают, однако… Эй, будущие зав. и зам. местного филиала НИИПриМ! – получите и распишитесь!
Ответ я внес в оставленный для этой цели прямоугольник, орудуя лиловым фломастером, откопанным в ящике стола (это был единственный не засохший). Встречу назначили в яру, под памятным мостиком, по которому я верхом на Фоле удирал от архистратигов.
Половина восьмого вечера.
Сегодня.
Стыдно признаться, но и нам самим хотелось если не действий, то хоть какой‑то определенности.
– Прикрытие организуем, – авторитетно заявил Фол. – Должны успеть.
И, дожевывая изрядный кус мясца (таки не подгорело, в самый раз!), направился к телефону. Ерпалыч обеспечил тылы, сунув в кассетник своих любимых «Куретов», я заткнул уши – и Фол вышел на связь.
Прикрытие нам действительно было необходимо. Даже клиническому идиоту не составило бы труда догадаться, какого сорта люди имеют на посылках исчезника‑наркомана, приученного к жертвенной крови; а если вдобавок они могут устроить налет архаров на квартиру… Интересно, знает ли магистр о шалостях «последышей»? Может, да. А может, и нет. Какая разница?! В любом случае, у них Фима – значит, встречи не избежать.
Да и надоело бегать жареным зайцем.
Хватит.
На военный совет (или консилиум?) ушло около часа. Мы прикидывали возможные варианты развития событий; выясняли, кто и что нам может понадобиться; Фол благополучно висел на проводе. Приведенная в чувство Идочка смотрела на нас совершенно ошалело, переводя взгляд с меня на Фола, с Фола на Ерпалыча и так далее по кругу, хлопая ресницами и машинально жуя уже вторую – или третью?! – порцию. Еда ее, кажется, успокаивала. Как транквилизатор. Понятно теперь, почему она такая пухлая. С этими ежедневными стрессами…
Наконец план составлен, все, кто надо, оповещены, – и, чтобы расслабиться, мы принимаем по сто грамм из привезенной Фолом бутылки. Ну, не по сто – по сто пятьдесят. В самый раз. В Идочку Фол тоже влил одну стопку, и это наконец вывело ее из моргательного ступора.
Вовремя – нам пора выдвигаться, если мы хотим оказаться на месте раньше другой стороны. А мы хотим.
Да и «транквилизатор» закончился.
– Идочка, мы не делаем ничего противозаконного, – еще раз внушаю я в дверях растерянной и раскрасневшейся от водки сестре милосердия. – Нам нужно встретиться с этими людьми. У них – Фима. С нашей стороны нет и не было никакого криминала. Нас уже никто не ловит и ловить больше не будет. Понимаете?
Идочка кивает.
Ни черта она не понимает! Ей страшно. Но с этим я ничего не могу поделать.
Осталось только на всякий случай, подобно заправским коммандос, сверить часы – во время совета я свою «Зарю» спрятал в холодильник, чтоб «часовой дедка» наелся от пуза и не вздумал артачиться в самый неподходящий момент. Он и не артачится – ишь, тикает сердчишком, бодрячок!
Все, дескать, парни: пора. Я не возражаю.
И вот мы на месте. Папочка с Фолом доставили нас сюда тайным путем бывалых ассенизаторов – через ту самую трубу. По склону‑то в яр если и спустишься, то крайне медленно и со всей осторожностью: обледенелые кручи – не лучшее место для прогулок на ночь глядя.
В общем, арестовывать нас тут, в случае чего, весьма проблематично. Все подъезды к яру хорошо просматриваются группой поддержки: вздумай наши оппоненты пригнать сюда взвод архистратигов – заметят еще на подходе. Тогда условный свист, мы ныряем в трубу, где нас ждут Фол с Папой, и поминай как звали!
А с остальных взятки гладки – дышим воздухом на сон грядущий!
Воображение услужливо рисует картину из готовых на все слов:
Визжат тормозами у края обрыва военные грузовики, по мосту бегут архары, на ходу срывая с плеч автоматы, вниз змеями падают веревки, по которым споро скользят люди в пятнистых комбезах и черных шерстяных шапочках‑масках с прорезями для глаз. Мы с Ерпалычем вовсю бежим к трубе, позади пули с противным визгом взметают рыхлый, ноздреватый снег, по дну яра мечутся лучи прожекторов, силясь нащупать нас. Из трубы вырывается Фол, обгоняя Папу, и колокольным набатом, перекрывая стрельбу, крики, шум моторов, овраг заполняет монументальный бас шестиствольного Валька, призывающего на головы супостатов всех Тех, оказавшихся в зоне действия его всематерной литургии…
Стоп! Идиот! Фантазия начинает машинально оперировать словами, те оформляются во фразы, абзацы, тащат за собой образы, способные передаться, воплотиться… во что?! Назад, придурок! Вспомни Выворотку, Первач‑псов; вспомни неработающий телефон и океан в динамиках!..
Однако мгновенно «выключить» картинку мне не удается, и я инстинктивно делаю единственное, чем можно разрушить готовую стать правдой (мне со страхом так кажется) иллюзию: превратить все в хохму, в анекдот!
Я злорадно улыбаюсь. Получи, подсознание мое пакостное, накося выкуси! Будет тебе и дедушка Фрейд, и радости полные штаны!
И вот уже по склонам с визгом катят на старых картонках от упаковочных ящиков, как любят это делать мальчишки, розовощекие архары. Они дружно швыряют в нас снежки, и мы отвечаем им взаимностью, прячась за стенами снежной крепости, а от мата Валька прямо из воздуха материализуется лавина свежего навоза, обрушиваясь на…
…Я открыл глаза. По противоположному склону, дальше, за мостом, с визгом съезжала целая орава пацанов. Естественно, сидя на упаковочных картонках!
Вот и пойми теперь, что было вначале: яйцо или курица!
Занятый борьбой с собственным воображением, я не сразу замечаю, что рядом закручивается на удивление плотный снежный смерчик. Ерпалыч дергает меня за рукав, я поспешно оборачиваюсь – и вижу их.
Ну вот, только этого нам не хватало!
Снегурочки!
Да еще целых три сразу! Обычно к концу февраля они куда‑то пропадают, до следующего Нового года, а вот поди ж ты! Валька, что ли, крикнуть? Я тяжко вздыхаю. Связываться со Снегурочками, особенно дожидаясь запаздывающего парламентера, неохота.
Но, похоже, придется.
Снегурочки, как и положено, искрятся ледяными блестками, которыми сплошь усыпаны их длинные синие сарафаны и высокие кокошники; они улыбаются нам, приветливо машут руками и подступают все ближе. Кажется, девицы‑красавицы совсем не перебирают ногами, а просто плывут, скользят над укрывшим землю снегом. Их лица – миловидные девичьи лица – неестественно белые, словно восковые или обильно припудренные, лишь огромные глазищи‑кристаллы сияют зимним блеском.
Не гляди – обморозишься!
Обморозиться и вправду можно, но это надо большой фарт иметь. Вообще‑то особой опасности Снегурочки не представляют. Разве что горазды по улицам закружить, ежели с ними хоровод водить откажешься. Лучше уж отплясать свое – быстрее отделаешься! Бывает, еще песни петь заставят: сам не заметишь, как уже горланишь «В лесу родилась елочка» или там «Пусть бегут неуклюже…». А станешь тихо петь, без души – загадки начнут загадывать; а то звать самих себя требуют:
«Снегу‑у‑урочка‑а‑а!» И пока трижды не позовешь, метелью вокруг полощут, глаза запорашивают, дорогу путают… В конце концов покружат, попоют, позагадывают да и отпустят с миром. Главное, от поцелуев их уберечься – иначе точно ангину схватишь, с гарантией, если не воспаление легких… Недаром матери детям всякий раз наказывают: хороводы води, загадки отгадывай, а как только целоваться полезет, кричи во всю глотку: «Волк! Серый волк идет!» – и делай ноги. Она гнаться не будет,
Одно скверно: не было у меня сейчас никакого настроения Новый год справлять.
– Ой, кто это к нам на праздник пришел! – умильно всплескивают широкими рукавами, откуда сыплются снежинки, все три Снегурочки разом. – Да это ж мальчик Олеженька и мальчик Иеронимушка! Ой, а сколько детишек вокруг собралось! (Ну конечно, от этих зараз ни в сортире, ни в трубе не спрячешься: все насквозь видят.) Настала пора хороводы водить, песенки петь! А вот и елочка наша! – Снегурочки дружно оборачиваются к уцелевшей одинокой ели.
Мы с «мальчиком Иеронимушкой», который давно в Деды Морозы годится, украдкой переглядываемся – и одинаково кривимся: вот ведь взялись на нашу голову!
Как бы парламентера не отпугнули… Начинаю тихонько бормотать, как давным‑давно учила тетя Лотта: «Иду ногами, трясу не рогами, мету не хвостом, бью не хлыстом…»
Красавицы хитро смотрят на меня, прыскают в ладошки.
«…не полем, не долом, не штанами, не подолом, несу не росу – святую слезу…»
Шиш вам! ‑в смысле, не вам, а мне.
Не помогает.
Сверху долетает негромкий свист – небось наблюдатели Снегурочек заметили и решили нас предупредить. Вовремя, нечего сказать! Чем они там смотрят?
– Раз, два, три, елочка, гори! – радостно провозглашают тем временем Снегурочки, простирая руки к злополучному дереву.
И елочка вспыхивает. Мерцающим голубым огнем без дыма, отчего в яру сразу становится светлее. От горящей елки, вопреки ожиданиям, веет холодом – и одновременно я вижу, как чернеет, скукоживаясь в ледяном пламени, короткая темно‑зеленая хвоя. Кажется, именно это зовется «ведьминым огнем»…
– Что ж вы, дети, не пляшете, хороводы не водите? – Снегурочки вновь оказываются рядом с нами, и я поражаюсь однообразию их репертуара. – Аль не весело вам, аль не радостно?
Нам радостно.
Ближайшая красавица с отмороженной, навсегда застывшей на губах улыбкой делает шаг ко мне; явное намерение увлечь меня в танец просто написано на восковой маске.
И ответно в моем мозгу возникает картина. Слова цепляются за слова, они в начале, в середине, в конце, бегут вольным табуном по степи, белыми гребнями по сини волн… Другой мир распахивается передо мной, лубочно‑яркий, карнавальный, плеснув в лицо запахом трав и душистой хвои. На этот раз я не собираюсь сдерживаться, превращать все в пустую шутку; я делаю невидимый другим шаг – и вот я уже там.
Эта сказка была написана не мной, она пришла к нам из седой старины задолго до моего рождения – но сейчас это моя сказка, и устыдитесь, неверующие!
– Эй, девки, хорош хоровод‑то водить, давайте‑ка лучше через костер прыгать!
Чернобровый парень – красный кафтан, широченные шаровары, зеленого атласа заправлены в сафьян щегольских сапожек – залихватски подкрутил буйный чуб, сбил на затылок шапку.
– Отчего б и не потешиться? – весело откликнулась одна из девок, разрывая круг. – Ты, Лель, костер только пожарче пали, а то через него и кочет перескочит!
Смех, визг, смолистый факел ныряет в груду сухого хвороста. Мгновение, и пламя с треском взвивается до небес, словно и впрямь стремясь лизнуть пронзительно‑голубое полотнище, раскинувшееся над головами.
– Ой, держите меня!
Визг, смех, летящими на огонь бабочками взмывают над костром цветные сарафаны, и самые молодые из парней не упускают случая с замиранием сердца заглянуть туда, под них…
– А ты что стоишь невесела? Аль боишься? Кто ж тебя такую замуж‑то возьмет? Глаза девушки неестественно блестят. Слезы? Лед?
Она молча разбегается, прыжок – и тоненькая фигурка, плеснув подолом, на миг зависает в воздухе; жадные, жаркие языки, пламени тянутся к ней…
Весьма чувствительный толчок под ребра выбрасывает меня обратно. Картинка мгновенно тускнеет, становится плоской, ненастоящей, как плохая фотография, – и пламя быстро пожирает ее, превращая в легкий рассыпчатый пепел.
Снегурочки, сбившись вместе, ошарашенно пятятся от нас, и впервые в их холодных глазах мелькает что‑то человеческое.
Страх.
И еще: отблески того веселого огня, который минутой раньше едва не принял их в свои объятия. Сейчас Снегурочки выглядят совершенно несчастными, напоминая обычных перепуганных девчонок. Ну и пусть идут себе, если все поняли.
Вот только почему старый Сват‑Кобелище не на них смотрит, а мне через плечо?
Оборачиваюсь.
И вижу: по склону не спеша спускается человек.
Не спеша.
По склону.
По обледенелому склону высотой добрых тридцать метров.
Идет себе, как по асфальту, – ровно, легко, не глядя под ноги, не пытаясь ухватиться за что‑нибудь руками; остановись! поскользнешься! упадешь!.. куда там!
Идет.
Человек, в бежевой куртке и белых брюках, уже в самом низу склона. Вот он наконец ступает на ровное место – и прежней расслабленной по‑.ходкой направляется к нам. Из‑за светлого одеяния да еще благодаря удивительному спуску наши наблюдатели, видимо, его и проморгали. Или не проморгали? Ведь свистели! Я еще тогда подумал: это они насчет Снегурочек спохватились! Впрочем, не важно.
Встреча вот‑вот состоится.
И тут Снегурочки неожиданно вновь оживают.
– Ой, кто это к нам на праздник пришел! – Вся троица оборачивается к новоприбывшему, начиная скользить ему навстречу. – Да это же мальчик Коленька! А любишь ли ты, Коленька, в загадки играть?
– Люблю, – широко улыбается человек, подходя ближе и останавливаясь перед Снегурочками.
В свете догорающей елки его лицо кажется мне смутно знакомым.
– И загадки люблю, и вас люблю, Снегуроньки мои дорогие! Дайте‑ка я вас расцелую от всей души!
Он что, придурок?! – или приезжий, как магистр?!
Давно горло не полоскал?!
Однако крикнуть, предостеречь я не успеваю: человек делает шаг вперед, и ближайшая Снегурочка оказывается в его объятиях. Поцелуй длится долго, очень долго, у меня у самого перехватывает дыхание – когда я замечаю, что Снегурочка уже не обнимает человека в бежевой куртке, а, наоборот, судорожно пытается вырваться из его цепких объятий.
Две ее подруги, бросив пленницу на произвол судьбы, испуганно пятятся прочь, как пару минут назад – от нас с Ерпалычем.
То ли мне это кажется, то ли действительно вокруг парламентера возникает призрачный светящийся ореол, Снегурочка в его объятиях виснет без чувств, ее очертания плывут, тают… Она действительно тает! В следующее мгновение на землю из рук человека оседает с тоскливым, безнадежным всхлипом февральский сугроб – чтобы растечься лужицей талой воды.
Ореол медленно гаснет. Человек оборачивается к двум оставшимся Снегурочкам ‑но на их месте кружится, метет снежный вихрь, в котором исчезают обе стройные фигуры. Нас обдает холодным дыханием, пригоршня снежинок ударяет в лицо… тишина.
Никого.
Только догорает елка, и синеватые блики пламени играют на лице парламентера, делая его похожим на лицо мертвеца.
Впрочем, мы с Ерпалычем выглядим, наверное, не лучше.
– Убедительная демонстрация. – Ерпалыч смотрит на гостя с явным уважением. – Впечатляет.
Человек легкомысленно машет рукой – а, пустяки, мол! – и я наконец вспоминаю, где мы с ним встречались.
«Я – заведующий кардиологическим отделением. Мне Идочка сейчас звонила…»
Вне всякого сомнения, это был он: тот самый симпатичный парень‑"кардиолог", чьим заботам мы с Фолом и Риткой без всяких задних мыслей препоручили парализованного Ерпалыча.
– «Скорая» твоя где, доктор? Наверху ждет? Две койки заготовил? – неприязненно интересуюсь я у «кардиолога».
Ерпалыч в недоумении косится на меня. Он‑то этого не помнит!
– Это, дядько Йор, твой лучший друг, – поясняю я старику. – Доктор Айболит. Ты еще из его «Скорой» взапуски бегал. Помнишь? – или склероз одолел?!
– Совершенно верно! – Улыбка у парня прежняя: искренняя, открытая, обезоруживает наповал. – Мы ведь действительно везли вас лечить, Йероним Павлович! И даже успели кое‑что сделать, прямо в машине – пока вы не пришли в себя и не исчезли столь… необычным образом! Если бы не наши старания, вы бы, между прочим, могли и вовсе не очнуться. Сам я действительно не врач, но медработники у нас в машине были, можете потом у них поинтересоваться.
Ерпалыч молчит. Вместо него вновь встреваю я. Парень говорит очень убедительно, ему хочется верить, но я разучился верить с лету – и поэтому пытаюсь найти брешь в его аргументах.
– Ну хорошо, вы добрые самаритяне и вообще альтруисты! Зачем тогда нужен был весь этот маскарад? Белые халаты, завкардиологией, похищение?.. Зачем врать‑то было?
– А скажи я вам правду, вы бы мне поверили? – хитро щурится парень, и «гусиные лапки» шустро разбегаются из уголков его глаз к вискам. – Про заинтересованность в господине Молитвине, как в ценном работнике, про то, что наши врачи гораздо быстрее поставят Иеронима Павловича на ноги – и медикаментами, и заговорами, о каких в обычной храм‑лечебнице отродясь не слыхали… Поверили бы?
Я молчу. Крыть нечем. Конечно, не поверили бы. Ни я, ни тем более Фол с Риткой.
– Или вы предпочли бы и дальше препираться с бюрократами из неотложки? Слушать мои объяснения‑заверения, спорить, сомневаться – а потом обнаружить, что Йероним Павлович, прошу прощения (вежливый кивок в сторону моего спутника), уже окоченел? Такое знакомство вам понравилось бы больше?
Да, он умеет быть убедительным, этот молодой напористый парень. Кажется, Снегурочки назвали его Колей?
– Ты бы хоть представился, мальчик Коленька, – недовольно бурчу я, почти сдавшись под напором его железной логики. – Славное дело: ты нас знаешь, чешешь как по писаному, а вот мы тебя…
На «ты» я называю его из принципа. Довольно дурацкого принципа, наверное.
Парень звонко хлопает себя ладонью по лбу.
– Простите, господа! Совсем забыл… – Он смотрит на подмерзающие останки Снегурочки и тихо улыбается сам себе. – Полагаю, «мальчик Коленька» не устроит обе высокие договаривающиеся стороны. Знаете что? – зовите меня Лелем, Пока.
– Пока что, Лель? – подает наконец голос Ерпалыч.
– Пока мы не познакомимся с вами и Олегом Авраамовичем поближе, – оборачивается к старику Коля‑Лель.
– А вы считаете, таковое знакомство необходимо высоким договаривающимся сторонам? – ядовито интересуется Сват‑Кобелище, и я мысленно ему аплодирую.
– Считаю. – Лель мгновенно становится серьезным. – И еще раз приношу извинения за все возникшие недоразумения. Поверьте, мы сами об этом сожалеем! И сотрудничество наше будет строиться на условиях, с лихвой компенсирующих… э‑э‑э… былые затраты.
– Я знаю, ваш магистр на это уже намекал, – кивает Ерпалыч.
На долю секунды лицо Леля меняется.
– Магистр? – переспрашивает он. – Ах да, магистр… конечно!
– Не далее как сегодня, – усмехается старик. – Должен отметить, вы работаете весьма оперативно.
– Стараемся, – расцветает Лель, но на сей раз его улыбка похожа на искусственный цветок.
– Итак, что вы конкретно хотите нам предложить? – Ерпалыч наконец решил взять быка за рога, и я полностью с ним согласен.
– Работу в нашем центре. По вашему профилю. Изменение реальности, методы воздействия, приспособления, рычаги давления и управления. – Лель явно увлекся. – Только вместо любительских спектаклей – профессиональный театр. Отличное оборудование, библиотека, доступ к любым материалам. И оклады, между прочим, соответствующие вашей квалификации.
– Ну‑ну, не преувеличивайте, молодой человек! Сами только что в Берендеево царство игрались! К чему вам пара доморощенных кустарей – с такими‑то возможностями?!
– Не прибедняйтесь, Иероним Павлович! ‑перебивает старика Лель. – Доморощенные кустари! – Он даже фыркает. – Один после инсульта ухитряется обернуться и уйти у нас из‑под самого носа, другой удирает от группы захвата верхом на китоврасе…
– На ком?
– На китоврасе… ну, это старославянское название кентавров! Дело в том, что наша терминология несколько отличается от общепринятой…
И тут меня наконец понесло! Заболтать нас решил, Колян? Не выйдет! Гладко стелешь, друг ситный!
– Китоврас?! – кричу я Лелю прямо в лицо, и он невольно отшатывается. – Это мой друг Фол – китоврас?! Это Папочка – китоврас?! Да сам ты китоврас, и все вы там китоврасы! Лечить они Ерпалыча собирались! Работник он ценный! А кто телефон ему отключил, чтоб «Скорую» вызвать не могли, а?! Кто полковника с громилами в мою квартиру прислал?! Стреляли в нас, понял?! Савву‑электрика кто подставил, чтоб на дядька Йора выйти?! Кто Фимку в заложниках держит?! Отвечай, гад!
Я наконец выдыхаюсь и стою, тяжело дыша. Кажется, произведенный эффект равен нулю.
– Можно отвечать? – вежливо интересуется Лель.
– Можно.
– Вот и чудненько. Отвечаю по порядку. Никаких телефонов мы не отключали. Зачем? Нам Иероним Павлович нужен живым и здоровым. Иначе к чему нынешняя встреча?
– Допустим…
Врет умело: ровно наполовину. Что старика от перенапряжения инсульт хватит, они и впрямь предугадать не могли. Так что насчет «живым и здоровым» – похоже, правда. А телефон вы отключили, господа хорошие! Как выяснили, что прослушивание накрылось, что «Куреты» – и в Африке «Куреты» – так и оборвали связь. Ладно, давай дальше.
– Далее, – невозмутимо продолжает Лель, – архистратигами командуют соответствующие органы. Захоти мы организовать подобный налет, цель явно не оправдала бы затраченных средств. Опять же, судя по вашим словам, Олег Авраамович, в вас стреляли. Нашим сотрудникам такое и в голову не пришло бы, причем не только из‑за псов Святого Егория, в просторечии – Первач‑псов! Повторяю, мы заинтересованы в сотрудничестве, а не в конфликте!
– А кто же тогда?..
– Это мы сейчас выясняем, – сухо сообщает Лель. – Что касается электрика. Саввы, те это действительно наша работа, признаю. Но сами посудите: как еще прикажете искать неуловимого шамана из, простите за вежливость. Дальней Срани? Вы же, Иероним Павлович, конспиратор от Бога, – в голосе Леля звучит уважение, – мы к вам и на пушечный выстрел подобраться не могли! Насчет Саввы не беспокойтесь: его клиент позавчера забрал заявление, дело закрыто, а сам Савва получил пару‑тройку очень выгодных заказов, сейчас квартиру в центре покупать собирается. И всем доволен.
Лель переводит дух.
Врет?
Нет?
Понятия не имею…
– И, наконец, самое серьезное обвинение: что мы якобы держим в заложниках доктора биохимических наук Ефима Гавриловича Крайцмана, вашего друга и бывшего одноклассника. Так?
– Так, – хмуро киваю я, уже предчувствуя, что Лель вывернется и здесь. Ну и черт с ним, пусть выворачивается – лишь бы с Фимой обошлось!
– Дело в том, что Ефим Гаврилович обвиняется в очень серьезном преступлении. Помимо сопротивления при аресте, на нем висит нанесение тяжких телесных… очень тяжких. Короче, сами понимаете. Нам удалось добиться его освобождения под залог, и сейчас он временно работает в нашем центре, а мы тем временем пытаемся замять дело и снять с Ефима Гавриловича предъявленные ему обвинения…
– Работает? – не очень‑то вежливо перебиваю я Леля. – У вас?!
– А почему вас это удивляет, Олег Авраамович? Нам нужны не только специалисты по мифологии и нетрадиционному мышлению, мастера заговоров и оберегов. У нас работают физики, электронщики, программисты, врачи, биохимики… А Ефим Гаврилович – специалист высочайшего класса, нам такие нужны не меньше, чем вы с Иеронимом Павловичем. Как только нам удастся снять с него обвинения, мы немедленно подпишем с господином Крайцманом контракт. А до полного решения вопроса ему лучше некоторое время пожить, в нашем центре; как говорится, от начальства и от греха подальше. Между прочим, у вас ведь тоже были некоторые проблемы с властями, Олег Авраамович? Вернее, с отдельными силовыми структурами… Что скажете?
– Нет у меня никаких проблем! – зло цежу я сквозь зубы.
– Теперь можете считать, что нет. Но – были.
Вы думаете, они разрешились сами собой, по взмаху волшебной палочки? Мы не всемогущи, но у нас есть определенные связи… Не сомневайтесь, те, кто опрометчиво поторопился с налетом на вашу квартиру, успели об этом трижды пожалеть. И в любом случае они вас будут обходить десятой дорогой.
Молчу, угрюмо глядя в землю.
– Я понимаю, сразу поверить мне вы не можете. Давайте сделаем так: я организую вам экскурсию в наш исследовательский центр. И ваших приятелей‑кит… кентавров можете с собой взять – думаю, им тоже будет небезынтересно. Мы ведь не спецслужба, не разведка, не тайная секта, – Лель усмехается. – Никаких особых секретов у нас нет. Особенно для людей вашего типа. Договорились?
Я беспомощно оглядываюсь на Ерпалыча.
Старик, подумав, кивает.
– Договорились.
– Вот и отлично! Я позвоню вам до конца недели – как только уточню у начальства время для визита. И на этом прошу разрешения откланяться.
Мы вяло прощаемся, и Лель беспечной походкой отправляется обратно – фланировать вверх по обледенелому склону.
А у меня перед глазами стоит та, отчаянно пытающаяся вырваться из смертельных объятий Леля.
Почему‑то очень жаль Снегурочку.
Вторник, двадцать четвертое февраля
Мы едем, едем, едем в далекие края* Гостеприимство по‑малыжински* Цунами в Южной Каролине* Электрик машинного доения*В опасении постороннего насилия своей девственности* Фима– Фимка– Фимочка
…За окном просигналили – тема «Сердце красавицы склонно к измене» в исполнении на иерихонской трубе. Специально для эксгумации мертвых поротно. Я сорвался с места и подбежал к окну. У подъезда обнаружилась новенькая темно‑синяя «Вольво» с затемненными стеклами, а рядом с машиной стоял Лель – в знакомой светло‑бежевой куртке и белых брюках.
Рукой мне махал: спускайтесь, мол!
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Модельная прическа ненавязчиво отлакирована, разделена ровной стрелой пробора, но чуб самовольно упал на высокий лоб, щекоча ироничную дугу брови. Розовый блеск кожи напоминает о рекламе мыла, а когда он смеется, кончик прямого носа чуть‑чуть закругляется вниз, к родинке над верхней губой, отчего любому без видимых причин сразу хочется рассмеяться в ответ. Стрелки на брюках идеально прямые, стоят заглаженными лезвиями, и когда он идет своей легкой, летящей походкой, то кажется – воздух слегка присвистывает, расступаясь.
И еще: при разговоре он всегда смотрит в лицо собеседнику, но не в глаза, а рядом, и поймать его взгляд невозможно.
Вот он какой, Лель, обаятельный истребитель Снегурочек…

– Это не конец света, – сообщил я в ответ на немой вопрос Ерпалыча и посмотрел на часы: три двадцать пять. – Это за нами. Пошли вниз, иначе они всю улицу переполошат. А вы, Идочка, на всякий случай запишите номер и марку машины: синяя «Вольво» № 672‑45 ХК. Если мы до завтра… нет, до послезавтра не объявимся – звоните прямо Ритке. Телефон я вам оставил, на тумбочке.
Идочка судорожно кивнула, Ерпалыч бодро покинул кресло, в котором обосновался минут сорок назад, и мы отправились одеваться.
Мой старый календарь при этом уведомил меня, что сегодня славный денек «кудряв волос стричь, дабы мозг был ясен и весел»; Идочкин календарь возражал, рекомендуя «вбивать гвозди во зло и порчу», а также вызвать дух умершего для трех ответов.
По‑моему, все складывалось наилучшим образом.
Фол и Папа, оказывается, тоже были здесь, на улице, – и как это я их из окна не заметил? Прятались, что ли?
– Привет. А Пирр где?
– Занят гнедой. Дела у него сегодня, – бросает в пространство Фол, независимо щелкнув хвостом.
Можно не размышлять, что за «дела» у Пирра.
Небось едва мы тронемся, за нами скрытно последует изрядная мотокавалерийская группа прикрытия во главе с гнедым китоврасом.
Тьфу ты, пропасть, слово‑то какое дурацкое, а ведь привязалось!
– Добрый день, господа! – Лель уже спешит навстречу, широко улыбаясь. – Господа… и дама! Прекрасная дама, мечта любого рыцаря!!
Он галантно склоняется к руке Папочки, тронув губами матовую кожу запястья, чуть повыше кожаной перчатки – и надо же! – Папочка неожиданно расцвела, зарделась и, кажется, даже малость смутилась. Когда еще дождешься: двуногий кавалер ей ручку целует! Впрочем, у кентов всякие телячьи нежности, насколько я знаю, вообще не приняты.
– Ах я, растяпа! – внезапно хлопает себя по лбу Лель знакомым жестом. – Надо было микроавтобус пригнать!
– Это еще зачем?
Фол недоуменно моргает, втайне ища подвоха.
– Как – зачем? Для вас. Вы ведь в это не влезете! – Лель кивает на «Вольво».
– А мы своим ходом, – многообещающая. улыбка Папочки цветет махровой сиренью. – Если яхонтовый пожелает, еще и его подвезти сможем! Эх, дальняя дорога, король червовый!..
– А не отстанете?
– Если дорогу покажешь – гляди, чтоб самому не отстать!
Батальная картина маслом: «Фол принимает вызов».
Мечта Эрмитажа.
– Трассу на Богодухов знаете? Там у заброшенной деревни грунтовка на Малыжино – в курсе?
– Так… в общих чертах.
– Тогда гонки отменяются, – разводит руками Лель. – Еще заблудитесь… Ну что, поехали?
Салон машины внутри обит дорогой скрипящей кожей, а видно сквозь затемненные стекла прекрасно, как через обычные. Выходит, это они только снаружи – затемненные…
Мы с Ерпалычем усаживаемся на заднем сиденье, Лель устраивается впереди, рядом с водителем. Водила у них тот еще орел: плечи мощно распирают кожаную куртку, затылок в три складки, короткая стрижка (но не «братковская», а скорее боксерская, «ежиком») и совершенно пустой взгляд. Даже не просто пустой – тусклый, засасывающий, хуже омута. Будто саму твою душу на опохмел выпить норовит; причем безо всяких усилий со стороны его, взгляда, обладателя" Обладателю наплевать, обладатель вас всех в гробу видал, в белых тапках: и тебя, и душу твою… При нашем появлении он лишь коротко косится поверх мехового воротника – и далее вновь сидит не шевелясь, скифской бабой у музея краеведения. Хочется выяснить: дышит ли?
И где они такого типа откопали?
– Если хотите курить, – оборачивается к нам Лель с переднего сиденья, – то пепельница сбоку, в дверце. Сигарету?
– Спасибо, у меня есть. – Я достаю пачку «Атамана» и вопросительно гляжу на Ерпалыча.
Досадливая отмашка: курите, мол, Алик, я вам не указ, потерплю!
– Погодите‑погодите… – бормочет старик, ухарским жестом сбив облезлую шапку на затылок. – Малыжино… Богодуховская трасса… Это бывшее имение Голицыных?
– Совершенно верно, Иероним Павлович.
Лель протягивает мне зажигалку.
Интересно, есть ли на свете хоть что‑нибудь, чего старый Сват‑Кобелище не знает? Я, например, вообще плохо помню, кто такие эти Голицыны. Вроде князья какие‑то были, еще за царя Панька…
Прикуриваю. Одновременно, сытым котом на теплом подоконнике, начинает урчать двигатель. Я невольно слежу за движениями шофера – они на удивление точны и экономны. Профессионал. Сразу видно. Зря я на него бочку катил; а глаза… мало ли, у кого какие глаза!
Может, это контактные линзы отсвечивают?
Машина мягко трогается с места.
– Вот в этом самом Малыжино, куда мы с вами, Алик, сейчас благополучно едем, – птичья лапка Ерпалыча слегка треплет меня по плечу, – в девятнадцатом веке князьями Голицыными был основан дом призрения для душевнобольных и неполноценных граждан.
Дым встает мне поперек горла, и некоторое время я отчаянно кашляю.
– Дом презрения? Для психов? Собирали их туда скопом, садились вокруг в кресла средь шумного бала – и презирали?
– Это Олег Авраамович так шутит, – сообщает Ерпалыч с интересом слушающему Лелю. – Можете посмеяться, автору будет приятно. На самом деле ему прекрасно известно, что означает дом призрения. Нечто вроде частной благотворительной клиники. Позднее, уже при Советской власти, к ней пристроили интернат для умственно отсталых детей. Если не ошибаюсь, он действовал как минимум до Большой Игрушечной…
– И сейчас действует. Вкупе с клиникой, – вежливо уточняет Лель.
– А, так вы нас к юродивым решили определить?! – Ерпалыч мгновенно превращается в язву двенадцатиперстной кишки. – Правильно, нам с Аликом самое там и место!
– Ну, в интернате не только юродивые, как вы их изволили величать! Там у нас разные люди есть…
– Фимка, например, – бурчу я себе под нос, но у Леля начинается мания величия: он если не Гойя, то Бетховен.
Глухой, в смысле.
Свернув на Рымарскую, машина сперва резко тормозит, а там и вовсе останавливается. Пробка. Толпа людей – человек сорок, не меньше, все в римских тогах, лавровых венках и сандалиях на босу ногу! – запрудила улицу, мешая проезду. Машут искусственными снопами колосьев, у многих на плечах глиняные кувшины с водой; женщины поголовно – с зажженными свечами, укрывают огоньки от ветра. Скандируют хором:
«Мать Светило, зять Ярило, дочь Звездило! Не злата‑сребра прошу, не денег медных‑бумажных, а прошу билетов продажных! Все дороги на мои пороги, во седьмом часу всех врагов зассу, люд хороший хлопнет в ладоши!» Трое мужчин постарше прилюдно мочатся на тротуар; остальные зябко восхищаются – холодно ведь, не приведи Бог, замерзнет! Жорики стоят поодаль, ухмыляются, но разгонять не спешат. И без того ясно: театр «Березиль» премьеру на удачу заговаривает. А которые облегчаются – директор театра, главреж и зав. постановочной частью.
Без этого дела никак, будь ты хоть Станиславский, хоть Шекспир самолично.
Наша «Вольво» сдает задом, сквозным двором выезжает в Классический переулок, и машина вновь набирает скорость.
– Уж не ваш ли центр эти богоугодные заведения и содержит? – упрямо возвращается Ерпалыч к старой теме. Сейчас старик не язвит, я это чувствую.
– Наш.
Лель абсолютно спокоен.
– Позвольте в таком случае полюбопытствовать, господин Лель: зачем вашему центру сия благотворительность? Опыты на душевнобольных кроликах ставите?
– Ну зачем же так, Иероним Павлович?! – кажется, Лель обиделся или искусно притворился обиженным. – Хотя… отчасти вы правы! В числе прочих исследований мы лечим несчастных душевнобольных. Применяя новые, экспериментальные методики. И результаты, смею вас заверить, изрядные! Приедете – сможете сами убедиться.
– Непременно, непременно убедимся! – заверяет нашего гида Ерпалыч. – А скажите‑ка, если сохранился интернат и даже клиника – может, там у вас и еще кое‑что уцелело?
– Что именно, Иероним Павлович?
– Помнится, в свое время Голицыны заложили в имении обширнейшие винные погреба с весьма и весьма ценным содержимым. Вдруг уцелел бочонок‑другой? Не все в восемнадцатом разграбили?
Ерпалыч хитро щурится, пряча ухмылку в клочковатый ворот кожуха, и на сей раз я не могу понять: шутит старик или пытается выяснить что‑то свое, мне совершенно неясное?
Лель долго медлит с ответом.
– Погреба‑то сохранились, Иероним Павлович, мы их как подсобные помещения используем; а вот вино – увы! Вынужден вас разочаровать. Впрочем, если у вас есть карта, на которой обозначен не известный никому тайник, – я с удовольствием составлю вам компанию в качестве еще одного кладо… вернее, виноискателя!
В салоне повисает пауза, и я от нечего делать начинаю глазеть в окно. Неровная дорога изрядно обледенела, но «Вольво» идет ровно, без рывков, скорость практически не чувствуется, надо отдать должное шоферу. Да и машина небось соответствующим образом заговорена. Гляжу на спидометр. Ну, ясное дело, идем под сто двадцать при знаках‑ограничителях!.. Где оберег‑нелегал брал, водила?! Ладно, свои люди… Поворот. Еще один. Подъезжаем к Окружной – я даже не заметил, когда мы пересекли Полтавский шлях. Справа мелькает синий указатель с белой надписью: «На Богодухов». Чуть позади катят Фол с Папой: кентавры явно решили особо не напрягаться и не играть в догонялки. Скорее всего Пирр со товарищи также следуют за нами – но в пределах видимости не показываются.
Это правильно. Глупо лишний раз светиться. А машину нашу кенты не потеряют – в последнем я уверен.
– А кроме призрения душевнобольных, – нарушает наконец затянувшуюся паузу Ерпалыч, – чем вы там, в Малыжино, занимаетесь?
– Вас больше интересует теория или практика? – с готовностью подхватывает Лель.
– М‑м‑м… пожалуй, теория. Кое‑что из практики мы надеемся увидеть сегодня собственными глазами.
– Ну да, понимаю, – кивает наш гид. – Вы ведь всегда особое внимание уделяли теоретическим разработкам. И именно благодаря этому лаборатория «МИР», которой вы в свое время руководили, успела продвинуться столь далеко!..
Мне кажется, что я ослышался, хотя я не Гойя и уж наверняка не Бетховен. Может, это «Куреты» сказываются?!
– Руководили?! Ерпалыч, что он буровит?!
– Простите, Алик, что не сказал вам сразу, – оборачивается ко мне старый Сват‑Кобелище. – Раньше не до того было… а в записках я поостерегся откровенничать. Разумеется, начинал я рядовым, почти случайным сотрудником, как и было описано, но со временем… Да, перед Большой Игрушечной меня сделали начлабом. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Тем более что истинное руководство института было совсем иным – к сожалению, я слишком поздно это понял… Да вы и так все знаете: слышали небось рассказ нашего друга‑магистра?!
Вот ведь конспиратор хренов! Мог бы и сразу сказать, между прочим, – что я, после этого Верить бы ему перестал? Или обиделся? Не до того ему, понимаешь, было! Вот теперь как раз я и обиделся… Почти.
– Алик, не обижайтесь! Неужели для вас так существенно, кем я был в институте – рядовым сотрудником или начальником лаборатории? Терпеть не могу этого военно‑лагерного слова – «начальник», но моя должность, увы, называлась именно так!
– Да ладно, Ерпалыч, чего там, – примирительно машу я рукой. – Одно интересно: может, ты мне еще чего сказать не успел? За делами‑хлопотами? Ну, к примеру, какая именно зараза Большую Игрушечную замутила, чтобы теории свои проверить?!
Ерпалыч в упор смотрит на меня, часто‑часто моргая, и тут до меня доходит, что я ляпнул! Ведь он же это на свой счет принял!..
– Прости, Ерпалыч! Не слушай ты меня, трепача! Я ж писатель, Ерпалыч, у меня в голове одни интриги да сюжеты – сдуру могу такое ляпнуть… Ерпалыч кивает и отворачивается.
Все, теперь не я на него, а он на меня обиделся.
– Зря вы это, Олег Авраамович, – встревает Лель, будто я и без него не знаю, что «зря»… – Большую Игрушечную действительно замутили, как вы изволили выразиться, со стороны. Только местный филиал НИИПриМа, где работал Иероним Павлович, здесь ни при чем. Это была директива Центра. Главного. И исполнители были – оттуда. Кое‑что нам удалось установить, хотя и далеко не все. А Иероним Павлович совершенно…
– При чем я, Алик. При чем, Лель. Очень даже при чем. Ведь это в моей лаборатории разрабатывалась тема «Акт Творения». Чисто теоретически, с моей тогдашней точки зрения. А они воспользовались… с‑сволочи. Нет, я на вас, Алик, не в обиде. Просто… иногда как вспомнишь – тошно становится. Давайте просто посидим, помолчим. Со мной все в порядке, не беспокойтесь.
Не то чтобы совсем в порядке – но рука Ерпалыча, подносящая ко рту таблетку валидола, почти не дрожит.
Мы послушно молчим.
Похоже, ехать нам осталось немного. Интересно, как он выглядит – этот центр в Малыжино, который магистр собрался возрождать, а Лель в нем, недовозрожденном, вовсю работает?
Надеюсь, он нас не разочарует. Дело не в тамошнем Фимкином заточении; и не в том, что нам улыбчивый Коля‑Лель наврал, а что нет. Просто ежу ясно: магистры – магистрами, Лели – Лелями, а Малыжино – не просто исследовательский центр с уклоном в психальтруизм…

*** 

…Магистру мы звонить не стали. Зачем? Все как на ладони: приезжий шеф переговорил с нами, воткнул местным работничкам фитиль под хвост, они и засуетились – мы уже трудимся, уже везем, привлекаем, убалтываем…
Оставалось ждать звонка от Леля, каковой звонок и состоялся на следующий день, ближе к вечеру. «Мальчик Коленька» пообещал заехать за нами через три дня, около половины четвертого пополудни. «Раньше, извините, никак не получается – график, эксперименты…»
Мы пожали плечами и стали ждать. Жизнь без событий, бьющих ключом? – два дня райского блаженства! Ерпалыч вернулся в свою старую квартиру, где и засел отшельником. Фол укатил обратно в Дальнюю Срань, организовывать визит: «Говоришь, и нас пригласили? Отлично! Кто ходит в гости по утрам…» – и вж‑жик по улице. Идочка перестала от меня шарахаться, ожидая, что я вот‑вот на нее наброшусь и съем. Думаю, кинься я на нее с иными целями – она бы не возражала. Для Идочки я явно перешел из разряда «больных» в разряд «мужчин». Мужчин загадочных и опасных. Видимо, это ее возбуждало.
В другое время я бы… но сейчас, сидя как на иголках в преддверии экскурсии, мне было не до шашней с сестрой милосердия.
Пытался продолжить роман. Шло туго. Мысли разбегались муравьями, текст трещал по швам. Позвонил главреду – и на удивление легко добился отсрочки на месяц…
Впрочем, нет. Одним событием меня Бог не обделил. Среди ночи в гости заявилась Эра Гигантовна и весьма бесцеремонно извлекла меня на улицу (вернее, в подвал) – для интимного разговора, каковой разговор и не замедлил состояться.
Вспоминать об этом не хотелось. Неожиданно и больно. В прямом и переносном смысле слова. Кто мог знать, что интересую следовательшу уже не я, и даже не Ерпалыч, а мой брат Пашка! И не столько сам Пашка…
Все, хватит!
…Тем более что мы почти приехали.
Действительно, наш «Вольво» замедлил ход и плавно свернул с трассы. Боковой аппендикс‑грунтовка для начала встряхнул нас, мы прибавили скорости, вспугнув оголтелое воронье над скелетом лесополосы, – и перед нами распахнулся новый пейзаж.
Земля без радости.
По левую руку виднелось старое кладбище с покосившимися крестами и редкими каменными надгробиями, закутанными в зимние саваны. Местами в снегу чернели свежие проплешины: похоже, кое‑кого здесь хоронили совсем недавно.
По правую руку молчало заброшенное село – останки хат, щербатые челюсти заборов, холодные, давно забывшие о тепле и дыме печные трубы, ржавые рога телевизионных антенн… У меня создалось жутковатое впечатление, что все селяне в одночасье переселились прямиком через дорогу. Из гостей на погост.
Дальше, за селом, проглядывало ровное матово‑блестящее пространство, и я не сразу догадался, что это – замерзший пруд. Вон и темные промоины; в лед вмерзло несколько рыбачьих лодок. Чуть наискось от грунтовки, на холме, возвышалось кирпичное строение без крыши.
– Это была церковь. XIX век, – сообщил воспрявший духом Ерпалыч.
За развалинами церкви виднелся одинокий домик; там, наверное, в свое время проживал местный батюшка. Однако разглядывать церковь и предполагаемый дом священника я не стал, потому что перед нами уже вырастали корпуса былой усадьбы, окруженные внушительным забором.
Забор был сделан на совесть: красного кирпича, метра четыре высотой! Для полноты впечатлений не хватало только колючей проволоки по гребню. Зато перед кирпичной кладкой гостеприимно возвышалась еще одна ограда: кованая, чугунная, вся в витиеватых завитках и со стреловидными остриями поверху. Правильно, красота красотой, а попробуешь перелезть – вся задница в дырках будет! Если ты, конечно, не ниндзя какой‑нибудь, который «по небу летает и бегает плашмя по стенке».
Небось еще князья Голицыны ставили, чтоб психи от их княжеского призрения не разбежались.
Дорога шла теперь вдоль самой ограды, и кирпичная стена нависла над нами, напрочь закрывая виды на местные достопримечательности. Зато мы для зрителей из усадьбы наверняка были как иа ладошке: пару раз я заметил установленные на стене новенькие телекамеры с круговым обзором.
Ворота оказались под стать осаждению: такие только танком вышибать. Или из пушки. Зато открылось сие фортификационное сооружение само, водителю даже сигналить не пришлось.
Нас явно ждали.
Я оглянулся – где там Фол с Папой? – но все было в порядке: оба кентавра чинно въезжали в ворота вслед за нами.
Справа и слева проплывают заснеженные деревья местного парка, а в лоб на нас надвигается трехэтажное здание со стрельчатыми окнами. Ко входу ведут широкие ступени. Чуть не доезжая до них, водитель вновь сворачивает – и глушит мотор. Стоянка. Интересно, раньше Голицыны и их гости здесь свои экипажи оставляли? А сейчас рядом расположились «Рено» цвета «мокрый асфальт», наглый «мере» из последних, красная «Мазда», и только в углу сиротливо жмется старый «жигуленок».
Приехали.
Просьба освободить вагон.
– Это наш главный корпус… следуйте за мной, Сбоку к ступенькам на скорую руку пристроен дощатый пандус, застеленный ковровой дорожкой. Я не верю своим глазам. И о кентаврах позаботились! Пускай кенты и по ступенькам скакать горазды (сам видел, и не единожды), но вот ведь – проявили внимание!
Прежде чем подняться по ступенькам к гостеприимно распахнутой Лелем двери, оглядываюсь по сторонам. Левее, в глубине парка, виднеется еще одно здание, чуть побольше, четырехэтажное, Справа от главного корпуса приютилась стайка флигелей, гаражи, крытые шифером сараи. Ладно, посмотрим теперь, что у них внутри.
Как говаривал в свое время ослик. Иа, оказалось, что «внутри не хуже, чем снаружи». И даже, можно сказать, лучше. Теперь я уверен: обещая нам в перспективе славные оклады, Лель не врал. С порога, что ли, согласиться?
Сразу у входа – гардероб. При полном отсутствии бдительного гардеробщика.
– Не сопрут? – шутливо интересуюсь я, разоблачаясь.
– У нас не воруют, – сухо уведомляет Лель.
Я ему верю.
Особенно когда взгляд цепляется за висящий на положенном месте, справа от входной двери, оберег‑манок. Позолоченные ножны от старинной (небось еще голицынской!) сабли. Неужели местный управдом здесь еще с позапрошлого века живет?! Ничего себе шуточки…
От дальнего конца фойе вверх поднимается широкая мраморная лестница, и правая ее половина опять же превращена в пандус для въезда кентавров. Нет, они все‑таки молодцы! Небось в мэрии, к примеру, до такого бы в жизни не додумались! Просто в голову не пришло бы.
– Предлагаю пока подняться наверх, в комнату для совещаний. Там я вам кратко обрисую рабочую ситуацию, а вы сами решите, с чего начать.
Возражений не поступает, и мы поднимаемся на второй этаж. В глубь коридора уходят два ряда одинаковых строгих дверей с табличками: «Зам. нач. по науке»; «Бухгалтерия»; «Отдел планирования экспериментов»; «Зав. экспериментальной частью»; а вот и «Комната совещаний».
Заходим.
Н‑да, не комната, а средних размеров зал. Монументальный дубовый стол в форме буквы "Т", мягкие кресла с подголовниками, в углу – два журнальных столика, пушистые коврики на полу (явно для кентавров; и это предусмотрели!); на стене – плоский японский телевизор.
Мы еще только начинаем рассаживаться, когда в кармане у Леля пищит голодный птенец, и наш гид поспешно извлекает на свет Божий миниатюрную трубку сотового.
– …Да, приехали… нет, но собирались… да, понял, сейчас буду.
Немой вопрос в наших глазах. В ответ Лель виновато разводит руками:
– Извините, начальство срочно вызывает.
– Магистр? – интересуюсь я. – Он тут?
– Нет, магистр… не здесь. У него других дел хватает. Я ненадолго, минут через десять вернусь. Вы пока располагайтесь…
Мы располагаемся. От нечего делать я подхожу к телевизору, обнаруживаю на журнальном столике дистанционку и наугад жму кнопку первого попавшегося канала.
– …блокировали все подступы к столице КНР, – ударяет из динамиков голос диктора. В голосе звучат тщательно выверенные трагические нотки. – Возбудитель эпидемии пока не выявлен. Пекин объявлен карантинной зоной. Готовится эвакуация еще не подвергшейся заражению части населения. Специализированные медицинские бригады совместно с армейскими подразделениями осуществляют контроль…
На экране мелькают узкоглазые лица, наполовину скрытые марлевыми повязками. Куда‑то гуськом бегут люди в военной форме с кургузыми автоматами на груди, кого‑то на носилках загружают в санитарную машину с красным крестом…
Вот это да! Это же столичный канал, международные новости! Ни у меня, ни у моих знакомых этот канал не ловится, его транслируют только по спутниковому телевидению. А здесь, выходит, ловится! Небось и своя «тарелка» на крыше имеется. А на нее, между прочим, разрешение требуется, и получить его ой как непросто! Фима в свое время пробовал. Не дали. Славно они тут устроились!..
– Правительство Бразилии приняло решение о вводе войск в Манаус, где в течение последних месяцев наблюдались массовые волнения и беспорядки. В городе введено чрезвычайное военное положение и комендантский час. Создана специальная правительственная комиссия по чрезвычайному положению, в которую вошли представители министерств обороны, внутренних дел, здравоохранения, начальник комитета национальной безопасности и другие лица. Возглавил комиссию лично президент Бразилии Хуан‑Карлос де Сомарильо.
Танковая колонна пылит на марше. Пронзительно‑голубое небо над головой, внизу – буйная тропическая зелень, которую разрезает уходящая к горизонту асфальтовая стрела шоссе; и там, на том конце этой стрелы, медленно поднимается к равнодушному небу зловеще‑черное облако дыма…
– Во дают!.. – изумляется за моей спиной Фол.
Конечно, все прилипли глазами к экрану. У нас такого не показывают. Если и употянут – то лишь в какой‑нибудь газете, парой строчек мелкого шрифта на последней странице. Вроде бы все к этому давно привыкли – а вот поди ж ты! Дорвались, теперь и за уши не оттащишь!
Вот так мир накроется медным тазиком, и мы об этом через неделю узнаем из газет – мелким шрифтом на последней странице.
Почешем в затылке и спать пойдем.
– Трагедией закончились плановые маневры 6‑го флота ВМС США у побережья Южной Каролины… – Знакомое название гулко отзывается в голове. Южная Каролина… Да ведь там Пашка! Который уже не совсем Пашка или совсем не Пашка, но все равно – он мой брат!
С этого момента мне плевать на тон диктора, на эпидемию в Пекине, на волнения в бразильском Манаусе: экран разом надвигается на меня, заполнив все вокруг, заслоняя комнату для совещаний, и голос диктора набатом звучит в ушах:
– …Гигантская волна‑цунами, достигшая шестидесяти метров в высоту, внезапно возникла у Атлантического побережья США. В результате катастрофы пошли ко дну одиннадцать военных транспортов, шесть кораблей сопровождения и авианосец «Либерти». Имеются серьезные разрушения на побережье. Число жертв уточняется, но уже сейчас количество погибших оценивается десятками тысяч. В США объявлен трехдневный национальный траур.
Диктор выдерживает скорбную паузу.
– По непонятным причинам уцелел ряд рыбацких судов и лодок, находившихся в море на момент катастрофы. Эпицентром землетрясения, вызвавшего цунами, по предварительным данным, является Стрим‑Айленд – небольшой остров у побережья Южной Каролины. Однако сам остров совершенно не пострадал. Ученые пока не могут объяснить этот феномен. А сейчас предлагаем вашему вниманию любительский видеоматериал, в котором запечатлен фрагмент катастрофы.
Стена воды до самого неба. Кажется, она застыла на месте, но это лишь обманчивая иллюзия. Стена не движется – она растет, словно подтягивая к себе берег и человека с камерой. Как ему удалось уцелеть?
Камера скользит вниз, и становится видно, как волна одну за другой поглощает утлые скорлупки мечущихся в панике судов; мне кажется, я отчетливо слышу, как рвет уши треск разламывающихся на части кораблей, предсмертные крики ужаса обреченных…
А потом на миг камера взлетает вверх – и на самом гребне волны я вижу…
Да, это он!
Ндаку‑ванга!
Огромная акула смотрится отсюда лишь маленьким червячком на вздыбленной спине гиганта, но сегодня мне дано видеть! И я вижу: чуждый океанский бог завис над полем своей битвы, своего, личного Армагеддона, где лишь он волен карать и миловать, дарить или отнимать жизнь, – а из лоснящейся спины, прямо из чешуи, страшным наростом торчит голый человеческий торс со скрещенными на груди руками. Человек и акула, апокалиптический кентавр, восставший из морских глубин. В глазах человека мне чудится боль и в то же время – понимание; боль – ему приходится творить кошмар; и понимание – по‑другому нельзя!
Лучше так, чем…
– А, вы тут новости смотрите? Что это там?
Цунами? Впечатляет!
Но я уже не слышу вернувшегося Леля, не слышу диктора, вещающего о возможном применении сейсмического оружия…
Пашка! Что случилось там, в твоей Южной Каролине, что ты был вынужден пойти на такое?! Еще тогда, на Выворотке, я понял: человеческие души равной мерою не мерьте! – а нечеловеческие… Верю: иначе было нельзя. Верю: тот, частью кого ты сейчас являешься, ведал, что творит… Пашка, Пол Рыборукий, несчастный мальчишка! – что случилось на просторах твоего океана, против чего тебе пришлось восстать во всей мощи акульего бога?!
Неужели нельзя было как‑то иначе?!
Не свою ли судьбу вижу я сейчас на плоском экране?!
– …Добрый день, господа! Рад приветствовать вас в наших стенах…
Незнакомый густой бас выдергивает меня на поверхность, и я нахожу в себе силы обернуться.
Дородный чернобородый мужчина в отличном костюме‑тройке и при галстуке, заколотом тонкой змейкой с бриллиантовыми глазками, протягивает мне руку. Машинально жму крепкую ладонь, бородач представляется, но его имя‑фамилия влетают мне в одно ухо, чтобы вылететь из другого – ощущение почти физическое. Сейчас мне не до центра, не до Леля с бородачом, не до… Фима! Нет, все‑таки мне есть дело до происходящего здесь. А потом – Пашка. Я должен снова увидеться с ним, не знаю как – но должен! После окончания нашей «экскурсии». Потому что здесь – Фима.
Кажется, мне удалось договориться с самим собой и избежать раздвоения личности.
– …ты б, Лель, гостей сначала обедом покормив, что ли? Какие прогулки на голодный желудок…
А ведь прав бородач! Пообедать‑то мы и не успели.
Общее согласие, в результате чего бородач откланялся, а Лель повел нас вниз – питаться.
– Лель, а кто это был? – трогаю я по дороге за рукав нашего гида.
– Как – кто? – Лель явно удивлен моим невежеством. – Это наш шеф!
«А магистр?» – хотел спросить я. Но передумал.
Мы миновали фойе и спустились еще ниже. Подвал? Подземный этаж? Скорее, второе. И есть серьезное подозрение, что подземный этаж тут не, один. Такой же коридор, как наверху. Только потолки пониже и пол не паркетный, а застелен линолеумом. Двери по обе стороны белые, металлические – но тоже с табличками. Дверь с надписью «Щитовая» оказалась приоткрыта, и я немедленно сунул внутрь свой любопытный нос, едва не столкнувшись лбами с Ерпалычем, которого почему‑то тоже заинтересовала щитовая.
На первый взгляд ничего особенного. Все стены – в распределительных щитах с многочисленными черными рычажками. В углу – большой железный шкаф, скалится циферблатами приборов и мигает похмельными красными глазками индикаторов. Шкаф весь расписан рунами с заговорными знаками, часть из которых я узнаю. У шкафа, в совершенно неожиданном здесь офисном кресле, спиной к нам сидит Тех‑ник в синем рабочем халате. Он поглощен работой, и, приглядевшись, я обнаруживаю, что он методично таскает туда‑сюда вышитый платок, продетый сквозь хромированную ручку. Платок потрескивает и искрит. Рядом, на деревянной подставке, горит толстая витая свеча перед плохо различимым отсюда образком.
Свеча явно не для освещения: в щитовой под потолком сияют две мощные лампы.
– Вот так они, значит, энергостанции и доят, – констатирует Ерпалыч, после чего мы наконец трогаемся дальше.
– А знаете, Алик, как это на городской подстанции делается? Платочком не обойтись, там удой на гигаватты считается… Приходится закрутки делать. Красотища! – вот такенные кабели узлами скручены, Лектрючки табунами шастают, а вокруг хоровод голых Тех‑ников женского полу не старше двадцати пяти! И хором, пока семь потов не сойдет: «Мое слово крепче, чем железо, на закрутку нет переговору, я кручу, подруженьки вяжут…» Мы ведь от энергоснабжения отрезаны – электричество, газ; уже третий… нет, четвертый год. Приходится доить. А снаружи утечки, недостачи, козлы отпущения шкурой платят! Удивляются: область отключена, а при этом даже против прежнего лимита вдвое‑втрое потребляет…
Вот так век живи… как в старом анекдоте: «А дустом пробовали?» Может, и пробовали, а нет, так попробуют. Живем, однако!.. Ладно, проехали.
По пути мы успеваем заглянуть еще в две открытые двери и обнаружить медицинскую лабораторию, а следом – компьютерный центр: ряды включенных мониторов и огоньки модемов.
Здесь небось Интернет доят. Вприкуску. Инфу всякую качают, программы, новости, секреты… Грех не подержаться за сосцы, если и сами горазды, и Те на них пашут – и за страх, и за совесть, и за кровушку жертвенную…
– Ухоронка моя заклята, не ворогом ложена, не ворогом взята, аминь, аминь, лиходей меня минь… – доносится из‑за ближайшего монитора гнусавый тенорок. Заговор мне знаком, такой читается на сохранность почтового ящика; только без последних слов.
Сворачиваем за угол, и тенорка больше не слышно.
За поворотом – столовая.
Она больше напоминает кафе: стильная дубовая обшивка стен, мягкие стулья, круглые столики (опять же, у одного из столиков лежат два новеньких коврика для кентавров), в углу – стойка, как в баре. Тихий перебор струн в невидимых динамиках; и пахнет на удивление вкусно.
– Борщ с пампушками будете? – Официант материализуется перед нами из воздуха: усики стрелочками, черные волосы гладко зачесаны назад, глаза внимательные; белая накрахмаленная рубашка, узкий черный галстук и черные же отутюженные брюки. Н‑да, такой красавец в любом ресторане ко двору бы пришелся!
– Ясен пень, будем! – отвечает за всех Фол, а я не отвожу взгляда от официанта: интересно, как он на кента отреагирует?
Никак.
Клиент есть клиент.
Пусть и кент.
– Пять порций борща… Мы дружно закивали.
– На второе есть котлеты по‑киевски, плов, тушеный кролик с гарниром, ромштекс…
– Котлеты. По‑киевски, – оборвал Фол этот перечень, который грозил затянуться надолго.
К Фолу присоединились все, кроме Ерпалыча, который заказал плов, причем наверняка только из чувства противоречия.
– Перед нами немедленно возникли пять глубоких тарелок с руническим орнаментом по краю, а следом официант торжественно водрузил на стол дымящуюся кастрюлю с борщом. Нес он ее так, будто это были по меньшей мере омары в белом соусе ла‑робера (ел я их один раз в кабаке на халяву; ничего особенного, кстати).
Я смотрю на старого хрена Ерпалыча, а старый хрен Ерпалыч пристально смотрит на нашего официанта; вернее, на его руку, которой тот придерживает кастрюлю, аккуратно наполняя тарелки благоухающим борщом.
Интересно, что старик высмотрел? Когти львиные?!
Когтей на руке официанта не обнаруживается, да и вообще, рука как рука… и тут до меня доходит! От кастрюли несет жаром, я сам вспотел, просто сидя рядом, – а наш официант совершенно спокойно держит кастрюлю голой рукой, причем не за ручку, а прямо за раскаленный бок!
Когда официант удаляется прочь, я воровато протягиваю палец к кастрюле – ближе, еще ближе, еще…
И, естественно, обжигаюсь, едва не заорав от боли.
Лель беззвучно смеется, созерцая последствия моего эксперимента.
– Поверьте, Олег Авраамович, полгода – и для вас такая шутка будет проще пареной репы. А если еще взять водицы после обмыва покойника да заговорить врагу на холодную постель, себе – на восстановление власти… Впрочем, это не застольный разговор. Потом, если пожелаете. Приятного всем аппетита.
Обед прошел в молчании.
Под занавес мы выпили по бутылке «Монастырского темного» и начали, отдуваясь, выбираться из‑за стола.
– Ну что ж, командуйте, куда сначала двинемся, – интересуется Лель.
– Как – куда? – изумлению Ерпалыча нет предела. – Разумеется, к психам! Мы ведь с вами договаривались…

4

Узкая ладонь Леля легла на глянцевое тело замка. Миг – и внутри сухо щелкнуло, хотя я не видел ни пластиковой карточки‑ключа, ни запорного знака, а для распознавания отпечатков пальцев этот замок был слишком простоват.
На морде написано.
Кстати, открывающего слова Лель тоже не произносил – я бы услышал.
Миновав внутреннюю решетку, мы гуськом прошли в ту часть сада‑парка, которая примыкала к «дуркину дому». Я шел сразу за Лелем, мурлыча под нос старую песенку, весьма любимую отцом (проклятие!.. надо учиться говорить – «покойным отцом», да язык сразу костенеет…):

– Ах, у психов жизнь ‑
Так бы жил любой:
Хочешь, спать ложись,
Хочешь, песни пой…

Аккуратные скамеечки стояли вдоль аккуратных аллеек. Сразу представлялось: умственно неполноценные чинно сидят здесь летом и осенью, в первом случае нюхая цветочки, а во втором – грызя яблоки. Сорванные здесь же, с местных; «симиренок» и «розовых наливов», стерильно вымытые в маленьких фонтанчиках у обочин… Красота! Хоть самому пускай слюни и просись на постой. Впрочем, уже вроде как напросился… Было не очень холодно, и я шел в одном свитере, не удосужась забежать в гардероб за курткой. Ерпалыча силком заставили напялить его кожух, из уважения к возрасту обоих; а кентам было на погоду чихать слрисвистом. Вон, катят себе позади… остановились, пошептались – и рванули наискосок, через засыпанную снегом клумбу.
Я посмотрел на Леля: наш Вергилий отнесся к шалостям Фола с Папочкой с веселым пониманием.
У бетонной стелы с изображением городского герба (рог изобилия, копия Минькиного украшения, только более полезный в обиходе) прогуливались две старушки. Обе в одинаковых плащах‑стеганках на искусственном меху, с капюшонами. Костистое личико первой все время подергивалось мелким тиком, подмигивало, словно у мучимой любопытством мумии; вторая, толстенная матрона, шествовала чинно – этаким ожившим памятником боевому слону.
– Здрасьте, – хором поздоровались старушки, едва мы приблизились.
– Здравствуйте, – вежливо поклонился Лель (я кивнул, а Ерпалыч – тот и вовсе промолчал, грубиян старый!) и бросил мне через плечо:
– Знаете, Олег Авраамович… вон та, что побольше – она уже лишних года два живет! Представляете?!
Хоть бы голос понизил, красавец!
– Это в каком смысле «лишнее живет»? – Беспричинное раздражение копилось во мне, ища выхода. – Пришить хотели, да все недосуг?!
Ослепительная улыбка была мне ответом.
– Чушь порете, извините! Нашу Матрену Егоровну врачи еще позапрошлой осенью похоронили. Живьем закопали. Сказали: дескать, с месяц протянет – и все. Костоправы… Матрена Егоровна, как здоровьице?
– Вашими молитвами, – вместо толстой Матрены серьезно отозвалась мумия, дернув щекой. – Вашими молитвами, Лелюшка…
Ага, выходит, у него это постоянная кличка… или не кличка?
Боевой слон Матрена только остановилась и низко, в пояс, поклонилась всем нам; потом повернулась к кентаврам и поклонилась им наособицу, кряхтя от усердия, – и вот уже старушки идут себе дальше.
– Простите, Лель, – подал голос Ерпалыч. – Это у вас все население или как?
– Что вы, Иероним Павлович! Просто детей и… ну, считайте, тоже детей – их автобусом повезли в Дергачи, в зал игровых автоматов, мы его трижды в месяц арендуем. Кое‑кто, правда, остался вместе с престарелыми; они там, в доме. Зайдем?
– Непременно. – Ерпалыч воспрянул духом и даже зачем‑то потрепал меня по плечу. – Непременно зайдем!
И мы пошли к дому, сопровождаемые бдительной Папочкой.
Фол поначалу отстал – тыкался по саду туда‑сюда, вздымал снег бураном, словно пес, ищущий выхода; наконец он смирился и догнал нас у самого порога.
– Нету, – тихо уронил Фол, когда Лель первым вошел внутрь.
– Совсем? – поинтересовался Ерпалыч.
– Совсем. Даже не так: вроде есть, но заперто. И ключ в воду.
– Чего нету? – тоном оскорбленной невинности поинтересовался я. Развели секреты!
– Того свету, – старик хмыкнул в бороду. – Слыхали песенку, Алик: «Лучше нету того свету»? Вот его и нету…
Ерпалыч скосился на меня и уточнил, предупредив обиду:
– Дырок на Выворотку, Алик. Нету их здесь; ни одной. Заперты. Я Фолушку просил глянуть… на всякий случай.

*** 

В просторной прихожей никого не было. Если не считать рослой девушки с косой до пояса: спиной к нам, она возилась в красном углу, возжигая лампадку. Спички ломались в ее руках, треща бессмысленными искрами; девушка вздыхала и начинала по новой. Я без особого смысла приблизился, встал у девушки за спиной. Пушистый затылок даже не дрогнул – видимо, занятие поглощало здешнюю аборигенку целиком. Нуте‑с, кому мы мольбы возносим?.. я взял с журнального столика справочник, заложенный в нескольких местах обрывками газеты, вчитался.
«XX. О целительстве лишенных ума. 1. Блаженному Андрею, Христа ради юродивому (936; 15 октября). Андрей принял на себя подвиг юродства по особому повелению Божию и сподобился дара прозрения. (Молит. 197, 228, 240)».
Так, это понятно… и счастье, что мне никогда не доводилось взывать к Блаженному Андрею… дальше… «в зубной боли… Священномученику Анти‑пе; будучи брошен мучителями в раскаленного медного быка, молил о благодати дара лечить людей в неутешной боли зубовной…» – так, а я все больше святителю Ионе, митрополиту Московскому… будем теперь знать; дальше… ишь ты!
«I. Об избавлении от храпа. 1. Мученику Трифону (помню, помню – я ему об изгнании тараканов, регулярно…) За свою святую чистую жизнь Трифон помимо прочего получил благодать избавления от храпа. (Молит. 118)».
Гляди, и номер молитвы тот же, что и от тараканов… может, я именно поэтому не храплю ночью? Натали еще радовалась!..
Девушка обернулась ко мне:
– Здласьте, дядя!
Я судорожно кивнул (грубый Ерпалыч привет передавал!) и постарался не отвести взгляд от ее: лица. Не получилось – миг, и я тупо рассматривал красный угол, пялясь на зажженную наконец лампадку.
– Настя, поди в мяч поиграй! – пришел мне на помощь Лель, и Настя, радостно топоча, умчалась коридорами.
Только коса плетью мотнулась.
– С вами все в порядке, Алик?
Это Ерпалыч. Заботится.
Ох, что‑то я в последнее время совсем расклеился…
– Все, все со мной в порядке! Иду!
Но идти не получилось. Протянув руку, я, вопреки всем канонам, забрал от лампадки крайнюю иконку и воззрился на нее в недоумении. «Мученик Трифон» – гласила подпись в старославянском стиле. Нет, здесь какая‑то ошибка! – я ведь точно помню, Трифон, он лысенький, круглолицый…
С образка на меня холодно щурился сорокалетний мужик с черной, коротко стриженной бородой.
Который час назад заглядывал к нам в комнату для совещаний.
И что самое удивительное: иконка с «лже‑Трифоном» не потемнела после воззвания, как случилось бы с любым одноразовым ликом, – нет, она оставалась по‑прежнему яркой и глянцевой, будто только что из типографии.
Если не ошибаюсь, наши архипастыри соборные по сей день мучаются: как образки, что в свободной продаже, многоразовыми сделать? И ничего не выходит: едва сбудется, лик гарью берется. А тут, в Малыжино, да еще с ложным образом… или дело именно в том, что образ ложный, подсадная утка?!
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Сквозь чернобородый лик (которому, в общем‑то, самое место на иконе, с нимбом и благостью во взоре) проступает иное: колючий прищур, взгляд исподлобья, яркий рот кривится снисходительно, с легким презрением ко всей дешевой шушере, какая может объявиться вокруг, а холеная, цепкая рука с золотым «болтом» на безымянном пальце небрежно швыряет на зеленое сукно стола горсть квадратных фишек из пластика.
И еще: всегда, при любых обстоятельствах прямая спина – с такой осанкой хоть на трон, хоть на эшафот.
Вот он какой, шеф Малыжинского дома призрения…

Воровато оглянувшись – мои друзья вместе с Лелем уже поднялись на второй этаж, лишь Папочка каталась на заднем колесе вдоль прихожей, дожидаясь меня, – я уцепил с полочки всю колоду образков. Она показалась мне непривычно толстой. Так, равноапостольной царице Елене (о покровительстве льноводам), святому пророку Давиду (об укрощении гнева начальников), «Пророк Наум‑наведет‑на‑ум» (для спорости в науке)… блаженному Исидору Ростовскому (об урожае огурцов) – а вот и снова чернобородый.
На этот раз не под видом мученика Трифона, а в облике Ипатия Печерского, что от женского кровотечения.
– Папочка! – крикнул я. – Давай наверх, скажи нашим, я догоню!
Папочка кивнула, оправила кожаный галстук и по‑прежнему на одном колесе лихо дала наверх.
А я наскоро перелистал колоду дальше.
Чернобородый обнаруживался еще трижды; восемь или девять иконок также навели меня на размышления… мама моя родная!
Подпись явственно гласила: «Мученик Александр; в опасении постороннего насилия своей девственности или супружескому целомудрию». А над буквицами улыбался мне бич Снегурочек, их обаяние Лель.
Я сунул колоду в карман и побежал по ступеням.
Спутники мои обнаружились в маленьком актовом зале; второй этаж, третья по коридору дверь налево.
Боком протиснувшись в щель следом за Папочкой, я поспешил опуститься на стул у стены. В противоположном конце зала, на средних размеров эстрадке, расположились пять или шесть обитателей Малыжинского дома призрения; замыкая кольцо, у дряхлого пианино сидела пожилая дамочка в белом халате.
Блондинка крашеная.
Врач?
Музработник?
– Вчера? – строго спросила дамочка, полностью игнорируя наше явление. – Или позавчера тоже?
– Тоже‑е‑е… – протянул сидевший напротив нее старичок, щипая себя за седенькую эспаньолку.
Старичок был мал ростом, розов от природы, упитан и до чертиков напоминал доктора Айболита, впавшего в маразм из‑за козней пациентов;
– Позавчера тоже‑е‑е… снилось…
– Что именно, Ашот Казбекович?
– Оно… голое… и тыту… тату… наколка на ляжке…
– Ну что? – обратилась дамочка к собравшимся. – Засчитаем Ашоту Казбековичу балл за честность?
Консилиум психов рьяно закивал головами, а дамочка полезла в баульчик (он стоял перед ней прямо на полу) и достала оттуда маленькую бараночку.
Дети такие «сушками» зовут. Бараночка с костяным стуком легла на крышку пианино, рядом с кучкой себе подобных.
– И еще это… – воспрянул духом розовый Ашот Казбекович, косясь на вожделенный баул. – У Матрены кисель своровал… она заначила, а я своровал… и в унитаз вылил. Больше не буду… не люблю кисель, склизкий он, мцхэ джанавардзо,..
Бурные аплодисменты, переходящие в овации, – и еще одна балл‑баран очка ложится в пользу честного старичка.
– А теперь, друзья мои, – дамочка встала и захлопала в ладоши, призывая к вниманию, – теперь мы с вами пойдем к «алтаркам» и дружно сожжем эти приношения во здравие нашего дорогого Ашота Казбековича, а также во избавление его от искусов и дарование ему долгих лет жизни! Ну‑ка дружно: глаголите ти рече…
– Мысли твои тече! – вразнобой подхватили психи, надрываясь от усердия. – Тече река крови‑мозга, мозг жив‑здрав, не тих и не лих, и не приче, а тиче!
– Сотри всю немочь с головы, с темени…
– С затылку, с висков, с разных телесов…
– Аминь! Отлично, друзья мои! За мной! Счастливый Айболит удрал первым, за ним потянулся к выходу консилиум во главе с дамочкой, вытирая головы невесть откуда извлеченными простынями (казенными, с синим клеймом).
Проходя мимо нас, все на мгновение останавливались и здоровались.
– Помогает? – деловито спросил Ерпалыч, когда мы остались одни. – Или так… психотерапия?
– Помогает, – отозвался Лель, – и – клянусь! – в глазах его заплясали подозрительные искорки, – еще как помогает. И во здравие, и во избавление… Идемте, сами увидите.
В комнате‑подсобке, примыкающей к эстрадке, обнаружился пухлый альбом, под завязку набитый фотографиями. Открыв его примерно посередине, Лель пододвинул альбом нам с Ерпалычем.
– Любуйтесь!
В левом верхнем углу было приклеено черно‑белое изображение. Я всмотрелся и ахнул. Добрый доктор Айболит здесь больше походил на Кащея Бессмертного, сразу после того как ему воткнули волшебную иголку в волшебное яйцо (помню, Ритка говорил: для возврата долгов весьма способствует). Далее: цветной, но еще весьма чахлый Ашот Казбекович, он же на стадии улучшения, он вчерашний, сегодняшний…
Эффект был поразительный.
Круче молодильных яблочек.
– Кстати, Олег Авраамович, – видимо, Лель решил меня окончательно добить, – та Настя, что внизу… вы еще смотреть на нее не отважились. Уверяю, год‑два, и дело нормализуется. Красавицей ей не быть, а так… имейте в виду, осенью нашей Настеньке и спичек в руки никто бы не дал, а сейчас – пожалуйста!
Ерпалыч полистал альбом и куснул нижнюю губу.
– Воздействие на Этих методами воздействия на Тех? – осведомился он. – И до каких пределов?
– До самых отдаленных, – ответил Лель. – Кому как не вам, уважаемый Иероним Павлович, понимать! – до самых отдаленных.
– Угу, – буркнул старик и замолчал, дум великих полн.
А мне вспомнилась гибель Снегурочки.

*** 

За окно гурьбой набежали ранние зимние сумерки: подглядывать. Я потянулся, хрустнув позвонками, вышел из подсобки обратно в зал, оставив дверь открытой; и еще подумал, что вся эта экскурсия, Насти‑страсти, совместные камлания престарелых – дымовая завеса. У Лелей‑магистров другой интерес, козырный, им умник Ерпалыч позарез нужен, они за него удавятся, в лепешку расшибутся или скорее всех вокруг удавят и расшибут. Вон, сперва провокацию налаживали, потом украсть пытались, теперь умаслить… гляди‑ка! А старик‑то наш раскраснелся, рожа сияет, интерес аршинными буквищами написан – короче, покочевряжится и сдаст трудовую в отдел кадров. Тиснут ему персональную иконку: псих Ерпалыч под личиной епископа Маруфа Месопотамского, от бессонницы и ночных искушений, кто умом скорбен, тем шибко пользительно… Интересно, а по городу сколько таких левых образков гуляет? Свечи им ставят, лампадки, мольбы по графику… Ерпалыч, ты ведь понимаешь, что это значит?.. ты лучше меня все понимаешь, хрен ты старый, много лучше! Не все ты мне рассказал, друг Молитвин, урезал мемуары‑исповеди, да я и сам понимаю: кем‑кем, а «шестеркой» случайной в своем замечательном НИИПриМе ты отродясь не был. Не морочь мне голову, начлаб «МИРа»…
– Скучаешь?
Это Фол. Катался‑катался да и подкатил ко мне. И ты тоже, Фолушка, многого не договариваешь, есть и у тебя свои виды…
А у меня они есть?
Что у меня, вообще есть, кроме чудовищной возможности переписать кусок жизни на выбор, исправить, испортить, покопаться пальцами в распахнутом чреве, упиться насмерть собственным солипсизмом?! – лишь для того, чтобы понять ослепительно и холодно: все будет как будет, ибо суперпенис нон салыпос, что в дословном переводе означает…
– Алька, ты чего такой смурной?
– Помнишь, – невпопад спросил я, видя, что Ерпалыч с Лелем вновь увлеклись поучительной беседой, а Папа не в счет, – помнишь, ты мне звонил? Перед самым налетом на квартиру. Беги, мол, подальше; встретимся, мол, где ты про Икаровы крылья узнал.
Фол остановился.
Внимательно посмотрел на меня.
– Помню, Алька. Ну и что?
– Да ничего… Просто интересно: откуда ты про налет заранее узнал? И про крылья? Я вроде бы никому не кололся, Ерпалыч – он вообще в нетях числился…
Кентавр вдруг заулыбался, гоняя желваки на высоких скулах; уголки его слегка раскосых глаз брызнули сетью «гусиных лапок»; и я невольно почувствовал – улыбаюсь.
В ответ:
– Дурак ты, Алька! Как есть дурак… чем и ценен. Докладываю, начальник! – про крылья мне Папочка изложила, пока ты в горячке валялся! Доволен?!
– А она откуда узнала? – не сдавался я, и впрямь чувствуя себя полным параноиком со всеми моими подозрениями. Или это так местные пенаты действуют?
Или вообще своих допрашивать легче, чем посторонних?!
– А она от Ерпалыча, – вместо Фола ответила Папочка из угла, где наша кентавресса внимательно рассматривала стенд на стене: обитатели Малыжино дружно обустраивают территорию. – Мне старик перед своим инсультом первой звонил. Сказал, утром с Аликом встретились у кинотеатра, об Икаре с Дедалом спорили, потом перцовку пили… где теперь искать не знаю! А я ему про вашу встречу с Фолом в «Житне»…
Вот оно как просто, оказывается! И Ерпалыч что‑то такое говорил; а я развел турусы… нет, погодите!
– С налетом сложнее, – предвосхитил Фол мой вопрос. – Я как раз тогда через Выворотку к тебе мотал, гляжу: из твоего дома, прямо из стены твоей квартиры, «бомж‑счезень» вываливается. Мозглявый такой, глазки тараканами бегают… и сквозным путем на Павловку. А в лапах у гада тетрадный листик в клетку. Слямзил небось у тебя. Рванул я вдогон, он в стену, я в дырку, на Лицо выскочил – опоздал. Из подотдела архары горохом, в машину грузятся, а полкан ихний бумажку ворованную в карман прячет. Тут я тебе звонить и кинулся. Ну что, продолжим допрос или пойдем Ерпалыча из трясины вытаскивать?
Я представил себе усатого полковника, явно осведомленного выше собственных звезд, когда тот прочитал отрывок из Ерпалычевых эпистол. Особенно если полкану достался отрывок, где ни разу не упоминалось «вы, Алик…», а текст шел от первого лица! Так недолго о Залесском Олеге Ав‑раамовиче черт знает что вообразить! – живет сто лет, выглядит на тридцать, обо всем в курсе, все помнит‑знает‑предвидит, записки вредные пишет, литератор хренов… еще издаст где‑нибудь!
Ату его!
Ату? А ведь врал ты нам, братец Лель, в яру! Врал не наполовину – много больше! С чего бы это «бомж‑счезень», кровью жертвенной прикормленный, к полковнику‑архару ломанулся? Одна вы шайка‑лейка… шайка‑Лелька.
Только знать об этом проколе «мальчику Коленьке» покуда незачем.
Подойдя к кентавру вплотную, я кулаком легонько стукнул его в грудь. Фол ответно щелкнул меня в нос: дескать, извинения принимаются, а Папочка, неслышно подъехав сзади, взъерошила мне волосы на затылке.
И мы пошли было вытаскивать Ерпалыча из трясины, но он вытащился сам.
– Нам предлагают банкет с девочками, – старик воздвигся на эстрадке нафталинным конферансье и игриво подбоченился. – А также непотребную оргию в нашу честь. Лель, я вас правильно понял?
– Абсолютно, – Лель говорил, не выходя из подсобки. – Куда вам ехать на ночь глядя? А мы посидим, как люди, коньячку тяпнем, душу отведем, я вас в гостевых люксах спать уложу… с утра и поедем. Договорились?
– А магистр? Он к банкету приедет?!
– Обещался подъехать… Алик, вы как? Остаетесь?
Последняя реплика Леля – касательно магистра – показалась мне несколько натужной. Темнишь, приятель! Ох, темнишь! Может, магистр‑то вовсе не из вашего кубла?!
– Посмотрим. – Я сел за пианино, поднял крышку и взял ужасающий аккорд. – Коньячок – это славно, но сперва хотелось бы с Фимой увидеться. Вы еще помните ваши обещания насчет господина Крайцмана?
– Разумеется, Олег Авраамович! Прошу…
Пока мы спускались вниз и шли какими‑то внутренними переходами, Ерпалыч отстал и поманил меня пальцем.
Ну, и я тоже отстал.
– Не расслабляйтесь, Алик, – горячий шепот обжег мне ухо. – Прошу вас, не расслабляйтесь… попусту не дергайтесь, но и… здесь аура плохая. Всех подозревать хочется, а своих – вдвойне…
– Эй, где вы там? – крикнул Лель из‑за поворота. – Смотрите, еще заблудитесь!
– Не заблудимся! – заорал я в ответ. – Люди, будьте бдительны!
И подмигнул Ерпалычу.
Это оказалась самая натуральная лаборатория. Мечта современного алхимика: баночки‑скляночки, приборы‑колбочки, микроскопы простые и электронные и куча всякой ерунды, названия которой я не знал.
Зато я прекрасно знал название того существа, что сидело за столом и чуть ли не носом ковырялось в пробирке с зеленой слизью.
– Эй, Архимуд Серакузский! – Я еле удержался, чтобы не сгрести Фимку в объятия. – Химичишь?
– Попрошу не отвлекать, – недовольно буркнул Фима‑Фимка‑Фимочка, даже не подняв головы. – Я провожу важный опыт.
Рядом с великим ученым брехал ноктюрны Шопена гнусный китайский магнитофончик – вот сколько знаю Крайца, столько он предпочитал работать под музыку, трепаться под музыку, в сортир ходить под музыку…
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Очки увлеченно сверкают над монументальным носом, пухлые губы бормочут невнятицу – подпевают в такт музыке? декламируют формулу какой‑нибудь дезоксирибонуклеиновой кислоты? просто движутся? Черные кучеряшки волос всклокочены дыбом, даже не мечтая о благодати расчески, щеки сизые, несмотря на бритье утром и вечером, а толстая шея взмокла, блестит капельками пота – он всегда потеет, когда ворочает мозгами, зато ворочая чем‑нибудь более тяжелым…
И еще: обманчивая косолапость движений сразу вызывает в памяти медведя в цирке или зоопарке, потому что медведь тоже с первого взгляда кажется добродушнейшим из животных.
Вот он какой, Фима‑Фимка‑Фимочка, Архимуд Серакузский…

– Ефим Гаврилыч! Снизойдите‑с!.. Свет настенного бра отразился в ранней лысине Крайцмана, что, по‑видимому, благотворно сказалось на его мозговой деятельности. Я и опомниться не успел, как пробирка была отставлена в сторону; стул опустел, а‑сам я оказался сграбастан и мог лишь вскрикивать время от времени.
– Алька! Здорово! Николай Эдуардович, это вы их привели?! С меня бутылка! Алик, Ритка с вами?!
– Да погоди ты! – мне еле‑еле удалось выбраться из этого могучего проявления чувств, и не без потерь. – Какой Ритка?! Тебя мама по всему городу ищет, все морги обегала…
– Уже не ищет! Я ей звонил, дня четыре назад… по сотовому. Алька, а ты на работу пришел устраиваться? Мне Николай Эдуардович на днях…
И я вновь – о ужас! – попал в оборот.
Лель выдвинулся вперед.
– Ефим Гаврилович, если вы не угомонитесь, то Олегу Авраамовичу вместо трудоустройства светит инвалидность! А вы, Олег Авраамович, сами можете убедиться: похож ли ваш друг на заключенного, истерзанного пытками?! Наденька, сделайте‑ка нам кофе!
Из‑за дальнего стола, ранее не замеченная мной, выбралась Наденька – женщина средних лет, о которых принято отзываться коротко: «без особых примет».
Серая мышка.
Пока готовился кофе – для чего здесь имелся специальный аппарат, мы с трудом размещались в тесной лаборатории. Кентаврам даже пришлось остаться в коридоре, где у открытой двери, на стуле, мрачно сидел доставивший нас сюда шофер, сейчас еще больше похожий на недоделанного зомби.
Откуда он взялся, я заметить не успел.
– Что ж ты раньше не позвонил?! – выговаривал я Фимке. – Мы волнуемся…
– Да‑да, Ефим Гаврилович, – ехидно поддакивал Лель, расположившись на краешке стола, в опасной близости от вожделенной Фимкиной пробирки. – Расскажите, будьте добры! И как мы вас под залог выбивали, и как право на звонок… все, все рассказывайте! Мы ведь свои люди…
Фима‑Фимка‑Фимочка взял кофе из рук тишайшей Наденьки, с подозрением принюхался и стал излагать.

*** 

…После драки с архистратигами Крайцман очнулся в камере. Тошнило, и сильно кружилась голова, намекая на возможное сотрясение мозга, – видимо, не раз и не два обласкали дубинкой; кровоподтеки на теле отзывались болью на каждое движение, но в целом ему повезло.
Обошлось без членовредительства.
…Впрочем, как скоро выяснил Фимка, фарт вышел левым. Явившись часа через два, рыжеусый полковник без обиняков сообщил задержанному: проблем выше крыши, и не только по причине злостного сопротивления властям. Двое архистратигов на данный момент лежат в госпитале (один с черепно‑мозговой травмой, второй с кровоизлиянием внутренних органов), и состояние их здоровья вызывает серьезные опасения.
Сообщив это, полковник удалился.
К вечеру, при повторном визите, выяснилось: тот архистратиг, что с кровоизлиянием, скончался.
Разрыв печени.
…И вот тут‑то Фима‑Фимка‑Фимочка понял: влип.
Нет, он ни минуты не жалел о том, что ввязался в драку. Само сложилось, без раздумий и прикидок; а если складывается само, надо принимать как должное, вне соплей и рефлексии – так учила мама, когда превращалась из мамы в учителя, сурового и беспощадного. Но убить человека… наверное, ему еще повезло, что он сразу оказался в камере, а не на улице, к примеру.
В места заключения Первач‑псам не было ходу.
Это знали все. Если убийца, вольный или невольный, был арестован сразу на месте преступления или успевал сдаться с повинной – освященные и заговоренные стены места заключения спасали его от неотвратимой встречи с Первач‑псами. Спасали до суда. А после вынесения приговора убийца каялся, исповедовался, и его уводили отбывать – живым.
Смертная казнь формально отсутствовала. Вместо нее приговоренного к «вышке» просто отпускали – вольному воля! – чтобы в течение суток подобрать на улице хладный труп с характерным синюшным цветом лица.
Смерть регистрировалась компетентными лицами, и дело сдавалось в архив.
…А наутро в камеру, в компании незнакомого толстяка‑майора, явился Лель. Отрекомендовавшись представителем адвоката – несколько чудная должность, но Фимке на тот момент было не до странностей. Лель уведомил арестованного, что у группы захвата отсутствовал ордер, документы предъявлены не были, и, следовательно, действия господина Крайцмана могут (и должны!) быть классифицированы как необходимая самооборона. Что и требуется доказать на суде. В случае оправдания и регистрации приговора в гарнизонной церкви господин Крайцман сможет вернуться к прежнему образу жизни, не боясь Первач‑псов. Организация, в которой Лель имеет честь работать, заинтересована в специалисте уровня господина Крайцмана и сейчас добивается, чтобы его выпустили до суда под залог. Залог уже внесен, опытный адвокат приступил к работе, но в связи с «психозом Святого Георгия» господин Крайцман обязан пребывать лишь в КПЗ или в специально защищенном месте, каковым является Малыжинский центр.
Итак, уважаемый Ефим Гаврилович, выбирайте: ожидать вам суда в камере или в гораздо лучших условиях, чтобы после оправдания решить вопрос подписания перспективного контракта?
Фимка выбрал последнее.
Работа действительно оказалась увлекательной: Фимка не врал матери, когда говорил об этом по телефону. Право на единственный звонок ему опять же выбил старый добрый Лель, заодно рассказав о рвении выбранного адвоката и что дела идут «тьфу‑тьфу, чтоб не сглазить!».
…Вот, собственно, и все.

*** 

Рассказ Архимуда Серакузского прервал требовательный писк – голодный птенец опять червяка клянчил.
Из кармана Лелевых брюк.
Мне сразу вспомнился замшелый анекдот:
"Жена шепчет «новому русскому» в постели:
«Милый, переведи свой сотовый в виброрежим!..» Услышав его впервые, я даже не улыбнулся; зато сейчас громко фыркнул, не сдержавшись, и виновато обвел взглядом друзей.
Нервы, наверное…
Не слезая со стола, наш гид и по совместительству спаситель заблудших Крайцманов достал сотовый телефон, нажал на кнопку и поднес к уху.
– Да, слушаю, – он зажал трубку плечом и развел руками в наш адрес: достали, дескать… – Да… да… Что?!
На миг лицо Леля потеряло все свое обаяние. Оплыло сугробом под мартовским солнышком, явив миру ржавые зубья арматуры, забытой еще прошлогодней осенью. Я никогда не видел живых тигров, кроме как в зоопарке и fto телевизору, но у дворовых кошек такое случалось часто: благодушнейшая ряха, плетется нога за ногу, едва на ходу не засыпает, и вдруг – дурак‑голубь ближе, чем надо!
Или болонка‑пустолайка кинулась… и зашлась брехом в ужасе перед сплошными когтями в три ряда.
Натали всегда кошек боялась, когда в темный подъезд заходила.
– Прошу прощения, – прежняя личина возвращалась к «мальчику Коленьке» медленно, нехотя, комкая щеки неприятными желваками. – Вызывают… я сейчас. Наденька, развлекай наших гостей… только сначала выйди‑ка на минутку!
У дверей, пропустив вперед Наденьку, Лель задержался.
Бросил с хрустом, будто не слова – доски зубами грыз:
– Полагаю, господа, это ваш… это наш магистр в коробчонке едет! Коньячка хочет…
И мне показалось, что слово «…падла!» так и осталось неразгрызенным. Рывком, озарением вспыхивает уверенность: да, сероглазый магистр не просто не из этого кубла! Он из кубла большого, дальнего, где четко решено прибрать здешнюю самодеятельность к ногтю, а на их костях…
Дверь закрылась. Было слышно, как шаги громыхают по коридору расходящимися гаммами: налево один человек, тяжелый, косолапый, направо – двое… минута, другая, третья, и контрапунктом для правой руки – возвращается острое стаккато каблучков.
– Ну‑с, Наденька, – бодро изрек Ерпалыч, даря вернувшейся лаборантке свою самую очаровательную ухмылку, – каким образом вы собираетесь нас развлекать? Осетинские танцы на столе меж пробирок и колб? Алхимические изыски по добыванию философского камня? Ведра кофе?!
Старик осекся.
Наденька, мышка наша серая, приложила палец к губам и выразительно мотнула головой в сторону дальнего угла.
Ерпалыч в ответ поднес костлявую ладонь ко рту и помахал ей на манер болтливого языка; после чего вопросительно поднял брови и соорудил из уже использованной ладони рупор близ мохнатого уха.
Наденька кивнула.
Я созерцал сию пантомиму не без интереса, искренне надеясь выудить хоть какое‑то подобие смысла. В итоге сподобился: старик зашарил глазами по лаборатории, радостно икнул, подскочил у к хлипкому магнитофончику‑китайцу и извлек из‑за пазухи кассету.
Щелчок.
Пауза.
Светопреставление.
Надо было видеть выражение лица Фимы‑Фимки‑Фимочки – он ведь, меломанище, никогда раньше не слышал «Куретов»!
Зато кенты‑кентессы слышали и понимали, что это может, означать, потому что в лаборатории, и без того тесной, стало существенно тесней от наличия Фола с Папочкой.
Ладно, в тесноте, да не в обиде.
– Вы что‑то хотели нам сказать, Наденька? – надсадно заорал старый хрен, перекрикивая собственную «звуковую завесу». – Говорите, не бойтесь, мы лаборанток не кушаем! Не кушаем, не слушаем, не подслушиваем! Ну‑с?
– Она не лаборантка, – сказал Фима. – Она завлаб. Меня после суда на ее место прочат, а Надежду Викторовну – в замы.
Кажется, он хотел поговорить про этику и, про ее отсутствие у местных заправил, но передумал.
Наденька достала коробок спичек, вынула одну, поковырялась в ухе.
Заговорила:
– Николай Эдуардович мне сейчас велел без лишнего шума вывести вас из центра. Нижними коммуникациями – под церковью, к дому священника. Там нас будет ждать машина с шофером, и я должна буду проследить, чтобы вас благополучно привезли в город. Но мы не поедем в город. Мы пересидим в доме священника некоторое время и, если повезет, выйдем наружу.
Она помолчала и добавила шепотом, который был отлично слышен всем:
– Сдаваться.
– …вы ничего не понимаете. Вы шутите, улыбаетесь, вас водят, как слона в посудной лавке – осторожненько, заблаговременно убирая все ценное; вас водят на крючке, готовясь подсечь, а вы ничего, ну совершенно ничего не понимаете! И когда поймете, будет поздно, поздно, позд… нет, воды не надо, это не истерика. Просто я очень боюсь. Ефиму Гавриловичу, можно считать, повезло: он человека убил случайно, его даже не пришлось порукой вязать. И так не сбежит: угроза Первач‑псов лучше любых запоров… А мы тут все хуже, чем в цепях! Меня, когда заманивали, златые горы сулили, публикацию работ обещали, а потом, на вторую неделю – день рождения Николая Эдуардовича, все пьяненькие, один урод меня в манипуляционную затащил, с‑скотина… короче, я спьяну его скальпелем. Там на столе скальпель лежал, будто нарочно. Оказалось: нарочно. Все нарочно – и день рождения, и скальпель, и смертник‑насильник чуть ли не сам на лезвие артерией лег. Куда я теперь? К кому я теперь? Вне Малыжино защиты на день хватит, в лучшем случае на два… а на смертную исповедь их люди в очередь поставят, да только не дождусь я своей очереди! Здесь сотрудники верные: одни с самого начала в курсе, другие теперь все равно никуда не денутся! Вам небось на ночь остаться предлагали? Коньячок, гостевые люксы, дым коромыслом…
Вижу, предлагали. После этого коньячка вам наши пенаты – дом родной. И захотите уйти, не сможете. Отличная гарантия: любого ренегата в самом скором времени скармливать «психозу Святого Георгия». Тишь да гладь, и руки пачкать не надо – пусть даже они и без того по локоть…
Тут ведь все на крови построено! Порука – на крови, защита – на крови…
А двери‑то всегда открыты настежь.
Скатертью дорога!
Николай Эдуардович мне сейчас сказал: «Все, Наденька, шутки в сторону! Эвакуация ценных сотрудников – машины с курсантами уже в пути, скоро здесь стрельба начнется. Видно, здорово мы кому не надо поперек глотки… ну да лиха беда начало, а конец всегда лих! Выталкивай гостей по схеме „Иф“, а я с тобой на недельке свяжусь. Поняла?»
Я все поняла. Врал он, в глаза глядел и врал. Такие, как он, завтра уже в какой‑нибудь Бразилии‑Португалии вермут кушают; а такие, как я, под забором с синим лицом и разрывом аорты. Ефим Гаврилович, вас это тоже касается, в полный рост… если, конечно, он и вам не соврал. В смысле, никакой вояка от ваших кулаков не помирал. Мало ли…
Так что хотите, оставайтесь здесь; не хотите – пошли. Мне терять нечего, я и одна уйду. Пересижу в укрытии, потом сдамся властям. Лучше живой в камере, чем дохлой на улице. А вы можете и машиной в город, вас шофер, доставит. Видно, очень вы нашим шефам нужны, вас чище фарфоровой вазы берегут…
Выключите, пожалуйста, эти вопли.
Я все сказала.
Ой, мамочка, дура я, дура…
В коридоре Наденька остановилась перед ничем не примечательным участком стены и просто провела рукой по шершавой, грубо окрашенной поверхности. Тихое гудение, и перед нами открылся темный проход. Нет, уже не темный! Внутри послушно вспыхнули лампы, освещая дорогу.
Готический роман «Проклятие монаха»! Потайные ходы, подземелья… плюс электрификация.
– Любопытно… – бормочет сзади Ерпалыч. – Это Голицыны были столь предусмотрительны или теперешние хозяева постарались?
Однако любопытство бывшего начлаба «МИРа» остается неудовлетворенным. Наденька коротко бросает: «Идите за мной», и мы углубляемся в туннель.
Следующую дверь (копия той старушки, за могучей спиной которой в Дальней Срани обитает мой Миня, только помоложе) Надежда открыла Лелевым способом: приложила руку к замку, пауза, щелчок – и толстенная бронеплита мягко ушла в стену.
Минутой позже она встала на место за спиной ехавшего последним Фола.
– Это не Голицыны! – счастливо сообщает Ерпалыч. – Кладка явно современная.
В этот момент он очень смахивает на Фиму, способного перед дверью в кабинет дантиста с увлечением рассказывать о всяких биохимических прелестях. Нет, зуб даю, у ученой косточки мозги устроены как‑то не по‑людски.
С вывертом.
Впрочем, я им всем большой привет передавал. Только выверт в другую сторону.
Впереди в потолке темнеет люк, из чрева которого свисает ржавая лестница: железная дорога в никуда.
Поручни шпалами уходят вверх, во мрак.
– Если нам сюда, то кентавры тут не пролезут, – сообщаю я Наденьке.
Немедленно поступают Папочкины опровержения.
Фол молчит; задрал косматую голову и прикидывает.
– Нам дальше. Это выход в заброшенную церковь. Кстати, надо бы кого‑нибудь послать наверх – осмотреться.
– Я полезу! – тут же оживляется Фимка.
– Ты гляди там, чтоб самому не засветиться! – напутствует Фол скрывающегося в люке доктора наук, а Папа тем временем ненавязчиво оттесняет от лестницы Молитвина Иеронима Павловича, явно вознамерившегося последовать за Фимкой. Вот уж воистину: седина в бороду – бес в ребро!
Партизан‑любитель, понимаешь…
Когда я уже начинаю подумывать: не вознестись ли мне вслед за Фимочкой, дабы, невзирая на наличие черного пояса, загнать его пинками обратно? – над головой наконец слышится металлический скрежет, и через пару секунд доктор биохимии сваливается буквально нам на головы.
– Тишь, да гладь, да Божья благодать. Никого не видать.
– И давно пора поддать!
Это Ерпалыч.
– Рифмоплеты! – не удерживаюсь я.
– Может, напрасно шухер подняли? – выдвигает предположение Фол.
– Нет, эти зря паниковать не станут. Пошли. И мы двигаемся дальше живой аллегорией: заблудшие души вслед за Надеждой. Или слепцы за слепым поводырем. Миновали еще одну дверь (прямо как в подводной лодке, если судить по фильмам!) и, поднявшись по каменным ступенькам, оказались перед последней преградой – на этот раз обычной, деревянной.
Надежды крашеная дверь… нет, лучше не так. Надежда, легкою рукою сыграй мне что‑нибудь такое…
– Центр видеоконтроля, – сообщает Наденька на мой неслышный призыв. – Подвал под домом священника. Отсюда есть выход наверх, там вас ждет машина.
Дверь оказывается незапертой.
Рядами подсвеченных изнутри аквариумов горят на стене многочисленные мониторы. Панели, шкалы, рычажки, тумблеры, индикаторы – покруче, чем на телестудии, где мне однажды довелось побывать.
– Наконец‑то! Машина вас давно ждет, – вскакивает из угла субтильный оператор в белом халате.
– Ну что, вы едете?
– Пожалуй, я останусь с вами, Надежда Викторовна, – говоря это, Фима смотрит почему‑то на меня. – Возможно, это все действительно подставка и я никого не убивал, но… Проверять местных господ на правдивость, рискуя собственной шкурой, мне не очень хочется. Вдруг окажется правдой? Уж лучше сдамся, пусть меня сажают в КПЗ. Если выяснится, что мне соврали – тогда все равно отпустят. А если нет… Как вы сами верно заметили, «лучше живой в камере, чем дохлой на улице»! Опять же, «живая собака лучше мертвого льва». Присоединяюсь к вам и царю Соломону.
Наденька молча кивает, а оператор изумленно таращится то на нее, то на Фиму.
– Алик, зато ты лучше мотай отсюда. Забирай всех – и в машину.
Подойдя к Фиме‑Фимке‑Фимочке, я беру его за пуговицу.
Некоторое время молчу.
– Это ты славно придумал, Архимуд Серакузский. Это ты так славно придумал, что просто… просто слов нет. Никуда я отсюда не поеду. Пока не смогу убедиться, что с тобой все в порядке. Ты, когда за меня дрался, не спрашивал: что да как! И мы не для того сюда приперлись, чтобы при первом звонке ноги делать. Вместе здесь посидим и посмотрим, каким макаром дело обернется. А потом я лично прослежу, чтоб ты попал по назначению. У меня в прокуратуре блат… любимая женщина. Мы с ней родственники по Пашкиной линии. Понял? Или формулами изложить?!
– Вы, это… вас машина наверху ждет! – подает наконец голос опомнившийся оператор.
– Подождет. – Папочка отстраняет нас с Ерпалычем и подъезжает к оператору, который невольно пятится от кентаврессы и упирается спиной в угол. – Надежда Викторовна, ты умеешь со всем этим барахлом обращаться? Или глиста сушеного припашем?
– Умею. Я здесь дежурила несколько раз.
– В‑вам… вам надо срочно уходить! Центр вот‑вот п‑подвергнется н‑нападению, – лепечет из угла оператор, спешно пытаясь принять цвет собственного халата и прикинуться белой тряпкой.
Это ему почти удается – выдают только широко раскрытые глаза.
Глаза моргают вдвое чаще, чем положено.
– Сиди тихо, – вполне дружелюбно советует Фол тряпке с глазами. – Или сам сейчас… подвергнешься нападению!
– Так, это у нас периметр, – Наденька уверенно щелкает переключателями, одновременно чертя между тумблерами косые пентаграммы, – это интернат; ага! – главный корпус, второй этаж… первый… минус первый… вот! Наружное наблюдение. Вход в погреба. Там у них основное капище. Я там была… однажды…
Серую мышку всю передергивает, и никто не решается поинтересоваться: что она там видела… однажды?
Взамен я выясняю, что вижу сам; вижу на пяти экранах сразу.
У входа в погреба – приземистой каменной арки – суетятся люди, кого‑то взашей гонят внутрь, тянут какие‑то ящики… Несколько Человек вооружены автоматами. Кажется, без крови не обойдется. Плохо. Очень плохо…
Наконец последний человек исчезает в черноте входа.
Бросаю взгляд на другие экраны. На большинстве из них изображение застыло: пустые комнаты, коридоры, двор, подъезды к центру… но местами наблюдается лихорадочная активность: пожилой карлик жжет бумаги, вихрем срывается со стоянки «жигуленок», резвостью не уступая более породистым скакунам; из компьютерного центра торопливо выносят коробки, ящики… дюжину системных блоков.
Спешат замести следы и вывезти самое важное. Но где же обещанные курсанты? Покамест вокруг все тихо, никаких групп захвата, спецназовцев, жориков с мегафонами…
– Если они из города едут, им еще с полчаса добираться, – что‑то прикинув про себя, сообщает Фол.
– Ладно, подождем, – соглашаюсь я.
А что, у нас есть выбор?!
Есть.
Машина с шофером‑зомби, который доставит нас… кстати, а куда ему приказано нас доставить? По домам? Или… Нет, уж лучше мы здесь посидим!
В тесноте и без обеда.
– Надежда Викторовна, – прерывает затянувшуюся паузу Ерпалыч, и бедная завлаб вздрагивает. – А чем вы конкретно тут занимались? Ну, приношения, в том числе кровавые, целевая подмена образков (да‑да, Алик, я тоже заметил), совместно направленные моления – это понятно. Ничто не ново под луной. Но ведь вы, насколько я понимаю, биохимик, коллега Ефима Гавриловича! Научные исследования и шайка убийц с круговой порукой – согласитесь, как‑то не вяжется?..
– Я возглавляла проект «Чуры».
Надежда коротко смотрит прямо в глаза Ерпалычу – чтобы почти сразу отвести взгляд.
– Чуры? Пращуры?
– Чур меня? – вношу я и свою лепту.
– Да. Мы пытались понять, кто такие на самом деле Те и насколько они связаны… с людьми, которые погибли во время Большой Игрушечной" В последнее время наши шефы… те, кто нас сюда собрал… они начали где‑то добывать образцы тканей Тех! Ефим Гаврилович в курсе, именно он должен был заняться анализами…
– Это нечто уникальное! – мигом встрепенулся Фима. – Биокристаллические структуры, совершенно новые – я бы даже сказал – невозможные! – соединения! Кремнийорганическая ДНК с плавающим углом поворота! Это не мутации, это совсем иной принцип! Я бы никогда не поверил, что существо с такими тканями способно быть живым, двигаться, по‑своему мыслить – хотя и не совсем в привычном понимании… Впрочем, Надежда Викторовна изложила мне две гипотезы, и одна из них… Надежда Викторовна, может быть, вы сами расскажете?
Спохватился.
Научная этика заела.
Вот он, Архимуд, весь в этом: с минуты на минуту начнется штурм здешней берлоги, над Фимкиной душой Первач‑псы висят (не факт, но весьма вероятно) – а он про биокристаллические структуры в тканях Тех распинается!
– Согласно одной из этих гипотез, – голос мышки‑завлабши звучит глухо и отстранение, словно бы слова произносит не она, а некое устройство, спрятанное у нее внутри, – в результате базовой катастрофы в черте города и частично области возникла мощная некротическая аура. Составленная из последних чаяний и стремлений людей, погибших неожиданно и к смерти не готовых. Также на нее наслоились более поздние смерти с выбросом примерно той же направленности. У нас эта волна получила название «Я еще вернусь». Будучи ориентированной на сугубо материальные цели и объекты, она вступила во взаимодействие со средой обитания, то есть с городской инфраструктурой, выталкивая наружу ее персонифицированные проявления – Тех. А наши моления и жертвы рычагом воздействия заставили Тех функционировать: город начал в значительной мере восстанавливать сам себя…
Ерпалыч слушал внимательно и время от времени согласно кивал.
Я поймал себя на том, что киваю ему в такт.
– По второй же гипотезе, Те – это и есть обретшие новую, полуматериальную плоть души погибших без покаяния, беспамятные последыши, которых мы своими обрядами вынуждаем…
– Мы живем на кладбище… – очень тихо произнесла Папочка, и на сей раз вздрогнул я. Когда‑то я уже слышал от нее эту фразу. Боже, неужели это правда?!! Мы, живые, заставляем работать на себя наших погибших предков?!!
Выворотка, Выворотка…
– Мы живем на кладбище, – снова повторила Папа. – Только вы это лишь предполагаете – а мы видим. Чуть ли не каждый день, когда проходим через Выворотку. Умершие неуспокоенными никуда не уходят, по всем слоям, насквозь – а вы слепые, вы ничего не видите!.. Вы и нас видите с колесами, слепцы…
– Ладно, Папа, кончай базарить, – грубовато перебил ее Фол. – Зачем этим козлам ученые, все тут и без тебя поняли. А вот на хрена мы, кенты, им понадобились? Не зря же они нас сюда пригласили!
– Ваша м‑м‑м… коллега только что ответила на ваш вопрос. Вы можете свободно выходить на Выворотку. В отличие от людей. Для местных шефов, владельцев Малыжинского центра, это: просто золотое дно! И не только в плане материала для исследований – но и в самом что ни на есть практическом смысле! Воздействие на Тех с той стороны, перевозка нужных людей или грузов, доставка срочной информации, сокрытие улик… да мало ли что! Кроме того, вы и сами им небезынтересны. Извините, но вы, китоврасы (при этом слове Фол морщится), – еще большая загадка, чем Те! А на контакт вы идти не захотели. Вот они и начали по своим каналам распускать слухи, настраивать людей против вас – чтобы в последний момент явиться этакими благодетелями…
– Что, сучка, лясы точишь?! Приказано когти рвать, а ты, падаль…
В дверях стоял давешний шофер. И в его водянистых глазах уже не было засасывающей пустоты – глаза были злыми, безжалостными… Глаза убийцы.
Это я понял сразу.
Увы! – мое «сразу» оказалось изрядным промежутком времени. Шофер успел оказаться рядом с Наденькой; короткий взмах, голова женщины неестественно откидывается в сторону, и серая мышка медленно оседает на пол.
– Женщин бить нехорошо…
– Чего?! Ты, фраер очкастый!..
Дальше все происходит очень быстро. Фол с Папой только начинают брать разгон, но Фима, маленький носатый Фима, уже стоит перед громилой‑шофером, отсвечивая очками.
Удара я не увидел. Шофер изумленно хрюкает и начинает валиться набок; пока он падает, Фима вкрадчиво трогает ладонью его лицо (это я вижу, вижу ясно и отчетливо!), вдребезги разбивая шоферу нос.
Летят красные брызги.
– Круто, – уважительно кивает Фол. – Надо бы связать урода.
Кентавр подъезжает ближе, бесцеремонно ворочает потерявшего сознание громилу, выдергивает из его штанов кожаный пояс‑плетенку и со знанием дела начинает вязать руки поверженному врагу. Папа тем временем хлопочет над мышкой, пытаясь привести ее в чувство.
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Косметики почти незаметно. Пепельно‑каштановые волосы на затылке собраны в какую‑то загогулину и заколоты длинной костяной шпилькой; вдоль висков струятся выбившиеся локоны. Кожа бледная, под глазами слабо намечены отечные мешки, отливают синевой; губы простуженные, слегка обметаны лихорадкой и блестят от бесцветной – явно лечебной – помады. На левой щеке, чуть ниже скулы – белесый шрамик; должно быть, в детстве гвоздем пропорола. Сразу бросаются в глаза кисти рук – удивительно маленькие, изящные, с точеными пальцами; обручальное кольцо с фианитовой вставкой взблескивает инеем.
И еще: во взгляде – спокойная уверенность, что мир стоит не на героических китах‑исполинах, а на сереньких мышках.
Вот она какая, Наденька, завлаб из Малыжинского центра…

И тут в тишине раздается совершенно спокойный голос Ерпалыча:
– А вот и гости пожаловали.
Ракурс обзора непривычный: камеры смотрят чуть сверху, и из‑за этого пятнисто‑камуфляжные фигуры кажутся большеголовыми коротышками с полуобрубленными ногами. У забора застыли грузовики, возле них переминаются спецназовцы с автоматами, курят. Остальные, надо полагать, уже на территории. Ага, вот они: гуськом пробегают по одному из этажей главного корпуса, заглядывают во все двери; те, что заперты, просто вышибают ударом сапога или выстрелами в замок.
Но повсюду пусто. Кроме коротышек в камуфляже – никого. Похоже, руководство успело сделать ноги.
Все это очень смахивает на съемки дешевого боевика: десятка два камер записывают разное, а мы сидим за операторским пультом, смотрим, сопоставляем, чтобы потом вырезать лишнее, состыковать друг с другом наиболее интересные куски…
– А звук тут есть? – интересуется вдруг Ерпа‑лыч.
– Вон там, крайняя правая панель, – услужливо сообщает из угла оператор.
К нему даже не оборачиваются, но Фима мигом оказывается возле указанной панели и начинает азартно переключать тумблеры.
– Никого! Сбежали, сволочи! – рушится на нас из скрытых динамиков. Треск распахиваемой двери.
– И здесь никого! Вой.
Истошный вой волной безумия врывается в уши, мечется по закоулкам мозга не находя выхода, а снаружи наплывают все новые и новые пласты тоски и страха…
Уберите! Уберите это! Не надо!..
И вой послушно смолкает. Смолкает – снаружи. Но внутри меня еще долго звучат, неохотно затихая, отголоски безысходности.
– Что это было? – впервые я вижу Фола по‑настоящему ошарашенным.
– Это дети… наши пациенты из интерната, – сухо сообщает очнувшаяся Наденька. – Автобус, наверное, вернулся из Дергачей. Ефим Гаврилович, не включайте, пожалуйста, больше этот канал!
Ну конечно, это для нас, для боевика: доблестные спецназовцы штурмуют логово преступников! А для несчастных психов… для них рушится весь их привычный и уютный мирок, где их кормят, лечат, выводят на прогулки, устраивают коллективные молебны, заботятся о здоровье!
Не хочешь, а завоешь…
Динамики кашляют, и на нас внезапно обрушивается грохот выстрелов.
– Добрались до погребов. Началось…
Голос Наденьки дрожит. Кто знает, в какой момент рухнет кровавая «защита», затмившая глаза Первач‑псам?! Я очень надеюсь, что не раньше, чем все здесь закончится. Они с Фимой должны успеть, успеть сдаться. Но пока выходить нельзя – началась стрельба, и пулю может схлопотать любой. Кто в азарте будет разбираться, виноват ты или нет? Для спецназа сейчас любой человек без камуфляжа находится на стороне противника. Противника, который открыл огонь на поражение. И ответ будет соответствующим. На дворе быстро темнеет, и Надежда начинает возиться с настройками, осветляя и добавляя яркости изображению.
Похожий на дот вход в подземелье плюется огнем в несколько «стволов», спецназовцы в своем дурацком камуфляже (что, маскхалатов зимних не нашлось?!) залегли прямо в снег (сверху их отлично видно) – но на огонь не отвечают. Двое лежат, неестественно скособочившись, и снег вокруг них постепенно окрашивается багрянцем.
Вот и первые жертвы. Не ровен час. Первач‑псы нагрянут! Хотя нет – у местных «защита»! Вот ведь сволочи…
Впрочем, у атакующих наверняка приказ, официально зарегистрированный и освященный, а значит, карт‑бланш на сутки!.. Потом исповедуют.
Наконец стрельба смолкает. В комнате повисает тишина – только слышно тяжелое дыхание Фимы да сопение Фола (кент завис у меня над самым ухом, всматриваясь в экран).
Какой‑то человек вдруг встает в полный рост и медленно идет ко входу в погреба. Над головой его бьется по ветру белое полотнище, во второй руке – мегафон.
Парламентер.
– Может, они все‑таки сдадутся? – до боли закусив губу, шепчет Надежда.
– Внимание! – гремит усиленный мегафоном голос. – Предлагаю сдать оружие и выходить по одному! Повторяю…
– Бажанов! Какого хрена! Это охраняемый объект! – отвечают парламентеру тоже через мегафон. Тем не менее второй голос я, кажется, уже где‑то слышал, но никак не могу вспомнить, кому он принадлежит.
Бажанов… фамилия знакомая… заместитель нашего мэра?!
– Жилин? Ты? Ты что, спятил? Немедленно кончай дурить!
Кто такой Жилин, я не знаю, зато это явно хорошо известно заместителю мэра. Может, все‑таки договорятся? Хорошо бы… Почему‑то мне кажется, что если крови больше не будет, то «защита» над Малыжино продержится подольше, и тогда Фима с Наденькой однозначно успеют…
– У меня приказ! Мэр подписал. Не веришь, позвони, спроси!
– Мэр?! Едрить твою… А у меня ордер! От прокуратуры! Показать? Со мной два следователя! Ты что, под суд захотел?
Долгая, томительная пауза.
– Хорошо! Пусть твоя «прокра» сюда подойдет! С ордером! Ну, начальнички наши, намудрили, мать их!
Парламентер бегом возвращается. Через три‑четыре минуты из‑за каменной тумбы выбирается человек в оранжевом бронежилете и, подняв над головой какую‑то бумажку, идет ко входу в погреба. Человек идет медленно, не делая резких движений, оружия у него нет. Сейчас его оружие – та бумажка, которую он держит над головой. Видимо, ордер.
Человек останавливается…
Одинокий сухой треск.
Мгновение человек еще стоит, а потом мягко валится в снег.
Убит? Ранен?
В любом случае, переговоры закончились. Эти сволочи убили парламентера!
Теперь‑все.
Из‑за тумбы к упавшему кидается женщина в дорогом пальто, но ее сбивают с ног, тащат обратно… лицо женщины на миг оказывается в поле зрения камеры…
Эра Гигантовна!
Прокурорша с чугунными кулаками!
Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения.
– Вот теперь они это кубло к чертям разнесут! – зло цедит сквозь зубы Фол.
К убитому (я уже понимаю, что парламентер не ранен, а именно убит) ползком подбираются двое в камуфляже, оттаскивают тело назад.
Тишина. Затишье перед бурей. Минуты ползут сытыми тараканами, я всматриваюсь в экраны до рези в глазах… Что, если «защита» уже перестала действовать?! А мы тут сидим, теряем время…
Тишину рвет в клочья грохот автоматных очередей. Фигуры в камуфляже, пригибаясь, бегут ко входу, стреляя на ходу, кто‑то падает под ответным огнем, но это ни на миг не останавливает атакующих. Еще несколько секунд – и они у двери.
Три человека бегом подтаскивают ко входу громоздкий ящик, открывают, один из них склоняется над ящиком, что‑то делает…
Бегут обратно. Все.
Я наконец понимаю, что сейчас произойдет, но зажмуриться не успеваю. Динамики взрываются оглушительным грохотом, огненная вспышка на весь экран – и изображение гаснет.
Вот так. Всех, одним ударом. Вряд ли там кто‑то уцелел.
Кажется, это конец.
И. только тут мне вдруг становится страшно.
До темноты в глазах, до дрожи в коленках. Значит, там, в Южной Каролине, тоже происходило нечто подобное…
– Есть! Есть! Откопали!
– Господин заместитель мэра! Проход откопали! Там, кажется, кто‑то есть! Живой!
Изображения нет, только отдаленные голоса долетают до нас из динамиков.
– Нам пора, – лицо у Надежды каменное, И я стараюсь не смотреть ей в глаза.
Вместо этого я смотрю на тусклые глаза мониторов.
И мертвые аквариумы откликаются мне.

*** 

Матовые поверхности, гладь тканых полотен, золотое шитье полетом трассирующих пуль летит по ним, сливаясь в одну мерцающую кисею, в огненные буквы, строчки, предложения… что они предлагают мне? Что они предлагают всем нам?.. но время суетных мыслей прошло, потому что текст уже набран, взвешен и измерен, прежнее царство разрушено, Валтазары раздавленными червями копошатся в блевотине собственных пиршеств, а время царства нового топчется на пороге, вытирая грязные подошвы, оставляя на рубцах половичка ошметки запекшейся крови и бурой грязи…
Откройте пещеры невнятным сезамом; о вы, лицемеры, взгляните в глаза нам! – взгляните, взгляните, в испуге моргните, во тьму протяните дрожащие нити!.. мы знойным бураном к растерзанным ранам приникнем, как раньше к притонам и храмам, к шалеющим странам, забытым и странным, и к тупо идущим на бойню баранам… откройте пещеры невнятным сезамом ‑откройте!.., коверкает души гроза нам…
Пекин объявлен карантинной зоной; готовится эвакуация еще не подвергшейся заражению части населения… Правительство Бразилии приняло решение о вводе войск в Манаус, где в течение последних месяцев… Трагедией закончились плановые маневры 6‑го флота ВМС США у побережья Южной Каролины… экраны, экраны, экраны камер наблюдения, паллантиров, волшебных кристаллов, золотых блюдечек, по которым уже катится наливное яблочко неизбежности – эх, яблочко, куда катишься?!
Хочу зажмуриться. Не получается. Хочу оглохнуть. Без толку.
В фасеточных глазах стрекозы – алтари. Десятки, сотни, тысячи алтарей, бесконечная шеренга, и на каждом своя жертва: мальчик, старуха, горсть хлебных крошек, тигровый бультерьер в шипастом ошейнике, плоды земные, снова старуха, девушка, совсем молоденькая, в открытых настежь глазах плещется запредельный ужас… над алтарями – идолы.
Женщина с головой крысы, клыкастая жаба с наивным взглядом дебилки Насти, шестипалая рука с вырванными ногтями, кто‑то, запеленутый в кожистые крылья, шут в капюшоне с бубенчиками, красноглазый карлик; они молчат и ждут.
Напротив нас.
Я стою в общем строю: вон по левую руку нахохлился Пашка, у которого вместо рук скалятся косые срезы страшных пастей, дальше улыбается старенький азиат, седой как лунь, за ним девчушка‑подросток, чье лицо страшно обожжено у подбородка и на скуле; и еще, снова, опять – солдат в порванной форме натовца‑международника, похожая на тетю Лотту бабка в ситцевом халатике…
Да.
Я тоже стою вместе с ними; напротив идолов.
Передо мной – пустой алтарь.
Пока пустой, но на нем уже проступает рыхлая масса, которая рассекается рублеными ранами проспектов и улиц, выпячивается крышами домов с телеантеннами, площади блестят свежими струпьями… город.
Жертва?
Нет.
Нам здесь жить.
«ИМ здесь жить», – подсказывает кто‑то из шеренги напротив.
Молчу.
Зубы крошатся, наполняя рот мятным холодком.
Я – крайний.
Я вижу все происходящее словами, да, я вижу словами, я слышу словами, словами строю и разрушаю, но, если спросить меня, что я имею в виду, – я не отвечу, потому что у меня не хватит слов.
Не спрашивайте, пожалуйста, не спрашивайте, не лезьте, помолчите…
В пустом проходе между нами бежит маленькая, ростом с зимний сапожок, девочка.
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок…
Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад.
Странно, я никак не могу разглядеть ее лицо. Только губы – они беззвучно шевелятся, девочка что‑то хочет сказать, о чем‑то спросить. Я вновь гляжу на мяч – он уже в воде, ленивая теплая волна слегка подбрасывает его вверх, солнце сверкает на мокрой резине. Какого он цвета? Синего, конечно, я хорошо это помню. Синий мяч с белыми полюсами, весьма похожий на глобус. Почему же…
И вдруг я понимаю – мяч изменил цвет. Сгинула синева, исчезли белые полюса, превратясь в два уродливых красных пятна. Краснота ползет, смыкается у экватора. Теперь мяч красный – как венозная кровь. Кровь, залившая рубашку, новую рубашку, только что из прачечной, с наскоро пришитой пуговицей у левого запястья…
Кровавый глобус прыгает между двумя рядами алтарей.
И когда девочка добегает до Пашки, глаза брата моего текут океанской соленой водой.
«Здравствуй, Легат… ты здесь?» – тихо раздается напротив.
– Здравствуй, – отвечает чужой голос. – Я здесь.
Мятный холодок превращает язык в колоду, в гнилую колоду, но и без того ясно: отвечаю я.
Знать бы, кто спрашивал?!
«Я тут. Поторопись – я скоро уйду… меня скоро уйдут».
Смех.
Напротив – чернобородый, из зала совещаний; с Настиного образка. Он стоит перед камнем, почти незаметный в темном длиннополом плаще, мантией ниспадающем с широких плеч. Борода сливается с тяжелой тканью; в руке нож – огромный, как у мясника.
«Увидел, Легат? Да, увидел… и я тебя вижу. Жаль, поздно… Ну почему ты?!»
– Почему – я?!
«Да!!! Почему именно ты, а не я?! Я сильный, ты слабый, я этого хочу, а ты – нет; я приспособлен властвовать, дарить и карать, ты же рыхлый мямля, годный лишь пролеживать бока на диване! Ты боишься боли?! Ты способен жертвовать друзьями?! Ты ведь не хочешь этого?! Ну ответь, хоть раз в жизни ответь коротко и прямо – не хочешь?!»
– Не хочу.
Не знаю, чего именно я не хочу, но отвечаю.
Коротко и прямо.
Первый раз в жизни – на такой вопрос. «Подожди! Подожди, я сейчас… я еще побуду… н‑не… н‑немножко…»
Лезвие блестит в луче невидимого для меня фонаря, легко касается обнаженной руки… Вглядываюсь. Перед чернобородым стоит надгробие – со сбитыми ангелочками по краям. Тело худенькой девушки лежит прямо на потускневших золотых буквах.
Кровь – тонкая струйка, затем – тонкий ручеек.
«Я еще… побуду… немного. Ты слышишь меня?..»
– Слышу.
Мой голос дробится, трескается, разлетается вдребезги мириадами осколков, гулко мечется в лабиринте зданий на алтаре, шорохом шин катит улицами, отражается в стеклах витрин… кто сейчас ответил: «Слышу»?

Я?

Город?!
Никто?..
«Просто я хотел быть НАД, а ты вышел ИЗ… Легат, проклятый Легат, ты живешь здесь и еще где‑то, ты живешь сейчас и еще когда‑то, а я живу… я жил только здесь и сейчас, сию минуту; я хотел этой минуты, а ты играл ею в „расшибалочку“, бездумно превращая одну в тысячи, как глупый ребенок играет драгоценными камнями, не понимая их реальной ценности. Я подминал жизнь, будто слон – муравейники, а ты смешиваешь слона и муравейники в дурацкий винегрет, получая новое, небывалое, веря собственному вымыслу и делая его плотным, ощутимым… И все равно – ну почему ты?! Слышишь?! Почему?..»
– Потому, – коротко вздыхают площади, улицы, Окружная трасса, стены и крыши, канализационные трубы и провода электросетей; я молчу, а они все равно отвечают.
За меня.
Мной.
И сразу, из пустоты, ударом плети:
– Стреляйте!
Треск разрываемых полотнищ.
«Прощай, Легат; прощай, бог… смешной бог без машины. Прощай…»
Надгробие с мертвой девушкой вспучивается ядерным взрывом, и, прежде чем опрокинуться в беспамятство, я вижу: гребень волны, под которым на алтаре распростерто изрезанное бухтами побережье, а с гребня мне машет Пашкина рука, раскрывая в привете зубастую пасть.
Машу в ответ.
…в доме священника царит запустение. Негромко поскрипывает полуоторванный ставень, скалятся перекрестьями дранки прорехи обвалившейся местами штукатурки. Вместо двери – голый проем, и через него мы выбираемся наружу.
Иду на ватных ногах.
Остальные делают вид, что ничего не произошло. Один Ерпалыч все время озабоченно косится на меня, и во взгляде старого хрена проблескивает золотое шитье, отсвет трассирующих пуль в просторе запределья.
Выбираемся… выбрались.
Дышите глубже.
Здесь на удивление светло, словно белой ночью в Питере… нет, не так, да и не был я никогда в Городе‑на‑Неве. Действительность напоминает выведенный на полную яркость монитор, когда игрушка‑стрелялка сделана слишком темней, и в подземельях иначе ничего не разобрать! Все кажется неестественно отчетливым, несмотря на темноту, – и одновременно плоским, картонным, будто наспех собранные театральные декорации.
Алтарными огнями чадят развороченные руины голицынских погребов, из этих завалов один за другим выбираются люди в камуфляже, кого‑то выносят… Пахнет смертью. Пахнет прощальным оскалом треугольных зубов, кровью и тоскливой обреченностью.
Мир вывихнул сустав; и в. этот год был прислан я, чтоб вправить вывих тот… кажется, так. Или почти так. Вывих вокруг – и внутри меня; мир перестал быть прежним, когда Большая Игрушечная разом вышвырнула на Выворотку тысячи и тысячи душ, отчаянно цеплявшихся до последнего за свои повседневные мелочи; мир перестал быть прежним, когда взрыв фугаса здесь, в Малыжино, пополнил Выворотку десятками душ. новых, с их страстью жить или хотя бы выжить. Они исчезли отсюда, они остались здесь – и мир опять изменился, как меняется ежесекундно, от взрыва к взрыву.
«Вчера» больше никогда не будет похоже на «сегодня»; да и раньше было не очень‑то похоже. Жаль, кроме меня, никто этого не замечает. Даже Ерпалыч. Даже кентавры.
– …Нам надо спешить, Ефим Гаврилович, – Наденька пытается держать себя в руках, но видно: она уже на пределе.
Фима молча берет ее за руку; они делают первый шаг навстречу людям в камуфляже. Шаг дается с трудом, словно воздух загустевает жидким асфальтом – но они все‑таки отыгрывают у пространства этот шаг.
Второй шаг дается значительно легче; третий, четвертый, пятый…
Фима на мгновение оборачивается:
– Если оправдают – приду к тебе, и вместе напьемся, – попытка улыбнуться проваливается с треском, но Фима‑Фимка‑Фимочка повторяет попытку. – А если посадят, будешь передачи носить! Бульон, апельсины… не то выйду!..
Он показывает мне кулак и ухмыляется на этот раз почти весело.
Сил на ответную улыбку у меня нет. Мы просто стоим – и смотрим им вслед. Молча. Недоброе предчувствие ворочается внутри меня пробуждающейся от спячки коброй, извивается, скользкими кольцами поднимается вверх, к самому горлу, наглухо забивая его раздувшимся клобуком, – и мой крик, рвущийся наружу, бессильный, отчаянный крик опаздывает, безнадежно опаздывает, хотя нет теперь никакой разницы: крикни я мгновением раньше или позже.
Нет.
Разницы.
Не‑е‑ет…
Прямо из кирпичных стен полуразрушенной церкви одна за другой выскальзывают наружу белесые тени, вытягиваются, распластываются в воздухе Дикой Охотой – и на какой‑то миг мне кажется, что сквозь призрачную собачью оболочку, сквозь оскаленные человеческие лица проступает иной облик: мерцает, шевелится масса бледных червей‑щупалец, силится прорвать личину, извергнуться наружу, вцепиться в жертву, присосаться мириадами жадных ртов…
– Фимка!!! Беги!!!
Фима оборачивается, и лицо его мгновенно застывает, скованное маской смертного холода. Бежать поздно – он это знает. И я знаю, но всё равно бегу, заставляя вату ног комкаться последним усилием, бегу туда, к моему другу, к замершей рядом с ним женщине и вылившейся из церкви своре Первач‑псов.
Свора успевает первой; вот псы рядом с намеченными жертвами, вот вожак вырывается вперед, прыгает… безразлично минуя статую Крайцмана, громадный четвероногий ‑палач неумолимо движется к парализованной ужасом Наденьке…
И за спиной вожака взрывается Фима‑Фимка‑Фимочка.
По‑другому это назвать нельзя.
Я никогда не слышал, чтобы кому‑то удалось сбить атакующего Первач‑пса. Рассказывали, будто отдельные жертвы пытались сопротивляться, но их удары проходили сквозь преследователей, не принося «психозу Святого Георгия» никакого вреда – зато человеческие зубы псов мертвой хваткой смыкались на горле, не оставляя видимых после повреждений, но… Пашка – не в счет. Он дрался с Первачами на Выворотке, да и не был Пашка в тот момент человеком.
Я молюсь о невозможном; и Фима делает невозможное.
Истекая воем и натужной пеной, Первач‑пес кувырком отлетает в сторону, так и не дотянувшись до женского горла.
Я уже не бегу – на плечах у меня повисли, Фол с Папой, а проклятые ноги, протащив кентов еще два‑три шага, отказались повиноваться.
Стою и смотрю.
Я – лишний.
Господи, за что?! За что – Фиму?! Ведь ему не отбиться одному от всей своры! Они же… в клочья, в куски парного мяса!.. Господи, спасибо, что этого не видит Фимкина мать! Ей нельзя такое видеть! Никому нельзя… Но отвернуться нет сил, а перед глазами встает искаженное невыносимой болью лицо тети Марты – когда она узнает… Болью? Нет! Не болью – яростью, обжигающим гневом матери, способной, защищая своего сына, совершить невозможное голыми руками… чужая ярость волной опаляет меня, из горла вырывается хрип…
Отчаянный визг тормозов. И перекошенное, безумное лицо Марты Гохэновны – то самое лицо, которое я секундой раньше так ясно видел перед собой. Лицо дергается в сторону, я плохо понимаю, что происходит здесь, что – там, я вообще ничего не понимаю, я, смешной бог без машины, я могу только стоять и смотреть на чужое‑знакомое лицо, а рядом выпрыгивает из‑за руля бешеный Ритка с пистолетом в одной руке и палашом в другой.
В этот самый миг свора сбивает Фиму с ног, погребая под собой.
Вопль, от которого сердце превращается в тающий снежок, безжалостными ладонями бьет по ушам; груда тел шевелится, вспухает ростками червивых щупалец, мерцающих холодным светом, пистолет в руке Ритки дергается раз за разом, плюясь синим огнем, но грохота выстрелов почему‑то нет – лишь небывало вздрагивают в ответ собачьи тела и человеческие головы, когда в них ударяют смешные пули; застывший миг плывет, плавится – и в него, в сумасшедший огрызок сумасшедшего времени, в груду тел врезается воющий зверь, который еще мгновение назад был пожилой женщиной.
Обойма у Ритки кончается, он отбрасывает пистолет прочь, взмахивает палашом – и рубит, рубит Егорьеву стаю, когда белоснежные псы, судорожно теряя привычный облик, с визгом летят в разные стороны, под прямое лезвие, заточенное согласно уставу. Холод вырывается наружу из проломленных грудных клеток, из разодранных ртов, дико вывернутых лап – тетя Марта рвется к своему сыну, ей все равно, кто перед ней, кто стоит на пути… груда тел наконец распадается, метет последним февральским бураном, тонет в кирпичной кладке церковных руин… и зверь‑убийца с разбегу падает на колени, склоняясь над лежащим Фимкой, на глазах снова превращаясь в человека.
Мать на коленях – и распростертое тело сына на грязном дымящемся снегу. Рядом лежит неподвижная Наденька, с широко раскрытыми, устремленными в темное равнодушное небо глазами.
Свора все‑таки достала обоих.

*** 

К ним спешат какие‑то люди с носилками, надсадно воет сиреной непонятно откуда возникшая «Скорая»; Наденьку осторожно укладывают на носилки, накрывают белой простыней… из машины выпрыгивает врач, мягко отстраняет не‑, сопротивляющуюся тетю Марту, склоняется над Фимой, щупает пульс, одновременно вытирая себе лоб белым колпаком…
Бесполезно.
Но почему тогда врач поспешно вскакивает, почему кричит, гневно матеря кого‑то, опоздавшего с капельницей и шприцем?.. К чему это? Разве они не понимают?! Или…
Голова идет кругом, перед глазами стремительно темнеет, и последнее, что я чувствую, – сильные руки успевают подхватить смешного бога без машины.
Темнота.
Она течет, плавится, обволакивая душу липким коконом, грозя задушить червя, тщетно вознамерившегося стать бабочкой; из тьмы медленно проступает…
Лицо?
Безглазое кровавое пятно; лишь щеточка рыжих усов топорщится ржавым срезом водостока.
– Имеет ли смысл спрашивать? – смеется пятно, булькая страшными пузырями, в каждом из которых – мертвый вздох. – Имеет ли смысл спрашивать: вы Залесский Олег Авраамович?
Голос, искаженный мегафоном, странно знаком.
Имеет ли смысл?.. Нет, наверное, не имеет.
Потому что Легат уже взял книгу из рук Ангела, стоящего на море и на земле, взял и съел ее; и была она в устах моих сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем.
Смеюсь в ответ и ухожу до cpокa.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
ПРОКУРОР ФОНАРЯ,
или Самый долгий день

Средa – суббота, с двадцать пятого по двадцать восьмое февраля
ВЕГИЛИЯ
(опыт фуги)

PRAELUDIUM

…Почему белые обезьяны? Никогда не думала, что когда сходишь с ума…
– Еще укол?
– Не надо, капитан. Она нас слышит.

PROPOSTA‑1

…Я, Ипполит Марселино, прозываемый также Марсельцем, гражданин славного города Падуи и верный сын Святой Католической Церкви, с юности избрал трудную, но столь необходимую людям стезю юриспруденции. И в том укрепили меня тяжкие испытания, выпавшие на долю Франции, родины моих предков, а также благородной Италии, где довелось родиться мне, и всего нашего Божьего мира. Наибольшим же бедствием справедливо почитаю я чудовищные ереси, порожденные сыном Дьявола из проклятого Богом Виттенберга, имя коего не желаю поминать здесь. А посему выбрал я служением своим искоренение злодейских ересей, и в том споспешествовал мне друг мой и наставник дон Инниго Лопес де Рикальде, прозываемый также Лойолой…

RISPOSTA‑1

– Вы напрасно молчите, Эра Игнатьевна! Вы юрист, и поэтому не буду пояснять, что значит «активное следствие». Не надо? Вижу, помните! Так вот, умереть мы вам не дадим и сойти с ума не дадим. Молчите? Напрасно, напрасно! Мы ведь знаем, кто вы, догадываемся, какое задание вам поручили… Ну, хорошо, оставим ваш компьютер в покое. Допустим, вы действительно не знаете, кто уничтожил винчестер, и о бумагах также не знаете. Это не важно. Давайте вместе посмотрим эти фотографии! Откройте глаза! Откройте!
– Может быть, все‑таки укол?

KONTRAPUNKT

…Наверное, меня отправят в Джудекку, Саша! Помнишь, ты мне рассказывал про Девятый круг, где предателей вмораживают в лед? Потом всё хотела прочитать… не успела. А когда тебя не стало, мне было страшно открывать эту книгу…
Но ведь я не виновата!
Мне тогда было шестнадцать. Два года строгого режима, а впереди – еще пять. Два года, из них год в БУРе. Я знала: не доживу. Когда избивают, насилуют – почти каждый день, Саша! Почти каждый день! Ты тоже был там, но ты мужчина! Ты был взрослым, за тебя заступались все, даже Сахаров, даже Конгресс США! А кому была нужна я? Матери – и то не нужна. За эти годы – ни одного письма!
И вдруг – свобода!
Свобода, госпиталь, чистые простыни, обращение на «вы». Я не сразу даже собственное отчество вспомнила! Тогда, наверное, я бы согласилась на все – убить президента? Сколько угодно! Но мне рассказали о тебе…

PROPOSTA‑2

…Однако же, будучи верным сыном не только Церкви, но и нашего просвещенного века, никак не мог одобрить я дикие нравы, царившие среди юристов Италии. Ибо поистине надо быть выходцем из прошлого, из времени, что ныне по почину истинного короля гуманистов Поджио Броччолини именуется средними веками, дабы одобрить гнусные пытки, и до сего дня применяемые моими коллегами при допросах подследственных. Поистине и страшно, и смешно слышать их утверждения о муках телесных, ведущих к просветлению грешника. Cue суть истинное варварство, и я рад, что друг и наставник мой дон Инниго был первым, кто согласился со мной…

RISPOSTA‑2

– Она видит. Продолжайте, капитан!
– Смотрите, Эра Игнатьевна! Смотрите! Это снято позавчера. Узнаете? Ну конечно, это же ваши подследственные! Согласен, варварство! Варварство – и грязная работа. Отпечатки пальцев, орудия убийства… Могу добавить (пока по секрету) и свидетели тоже есть. Не отворачивайтесь, Эра Игнатьевна, не отворачивайтесь! Вам все это придется видеть еще не раз. Гражданин Рюмин – шесть пулевых ранений, ожоги кистей обеих рук, на груди рана в форме креста. Гражданин Егоров – перелом основания черепа, лицо облито кислотой… Смотрите, смотрите!
– Дайте ей воды… Нет, не с глюкозой, простой.
– Итак, Эра Игнатьевна, два дня назад ваши подследственные… Точнее, бывшие подследственные, граждане Рюмин и Егоров, были похищены из следственного изолятора, вывезены в район Лесопарка и зверски убиты. А теперь смотрите сюда! Не надо притворяться! Когда человек теряет сознание, у него не дергаются веки…
– А бить все‑таки не стоило, капитан!
– Ничего, не сдохнет! Крепкая, сука!

KONTRAPUNKT

Что я тогда знала о тебе, Саша? Что я знала? Мне сказали, будто ты состоишь в какой‑то тоталитарной секте, чуть ли не в Белом Братстве, что эта секта очень опасна, у вас там, на Урале, людей приносят в жертву в каком‑то капище.
…Теперь‑то я знаю, кто приносит людей в жертву! Теперь – знаю…
Мне велели… Ну, ты сам понимаешь, что они велели. Они рассчитали все точно, у тебя за год до этого умерла жена, детей не было. В общем, это Оказалось просто. Такие вещи называют «операция внедрения». Вот меня и «внедрили». К тебе. Ты ведь был меня старше на тридцать пять лет, Саша! Кто бы подумать мог…

PROPOSTA‑3

…В то же время следует признать, что необходимость пыток в значительной мере вынужденная, поелику именно признание еретика суть царица доказательств, без которой обвинение не может состояться. А посему долгие годы смирялся я с необходимостью жестокого и негуманного обращения с подследственными, что оставляло в великой тягости мою душу, особливо когда доводилось вздергивать на дыбу или велью юных дев, а тем паче – детей…

RISPOSTA‑3

– Спасибо, доктор, вы нам больше не нужны. Продолжим.
– Так вот. Эра Игнатьевна, взгляните. Это – распоряжение о переводе Рюмина и Егорова из СИЗО в Холодногорскую тюрьму. Узнаете подпись? Ай, нехорошо выходит! За этих священников заступается полмира, патриарх с посланием выступил, Папа в энциклике упомянул! И тут такое зверство! Помните учебник? Конечно, помните! Дело Ежи Попелюшко, если не ошибаюсь, 1984 год. Очень похоже – даже в мелочах.
– Пододвиньте ближе лампу. Ближе! Вот видите, сразу ожила!
– Так вот, о подписи. Узнали? Ваша, ваша Эра Игнатьевна! Любая экспертиза признает. Более того, мы охотно согласимся на привлечение экспертов‑графологов со стороны. Хотите из Международного суда в Гааге? Процесс намечается шумный. Куда серьезнее того, что задумывали вы. Подумаешь, двух священников в хулиганстве обвинили! А вот убийство!.. Признаюсь: наши, так сказать, внештатные сотрудники уже подготовили несколько статей. Как раз к Указу № 1400 поспеют. Про указ знаете? Ну вот, хороший пример беспредела нашей прокуратуры. Следователь, не имея возможности устроить показательный процесс, организует убийство подследственных! Поверят, Эра Игнатьевна, поверят! Общественность уже подготовлена, и «Шпигель» про вас писал, и «Независимая», и «Замкова гора». А с подписью… Ладно, какие между нами секреты! Когда вы прокурору бумаги на Панченко принесли – ордер требовать, – вы ведь спешили, правда? За ордер расписывались? И не посмотрели7 Ну, вот! А вы что, думали, мы и вправду вам доллары в стол совать будем? Нет, нет, этих несчастных не мы убивали, что вы! Мы тут вообще ни при чем. А вот вы!..

KONTRAPUNKT

Я и потом тебя долго не понимала, Саша! Помнишь, ты рассказывал о своем народе, о том, что вы – потомки ангелов, что раньше вы были светом? До сих пор помню: «эхно лхаме» – «были как свет». Что я могла подумать? Я ведь тогда и Библии не читала! И когда ты говорил о конце мира – что я могла понять? Я тебя боялась, очень боялась. Ты мне про святилище ваше, про Теплый Камень рассказывал, а я, дура, все думала, что ты меня в жертву принести, хочешь. Потом, конечно, смешно стало. Но я ведь еще совсем девчонка была, а эти в спину подталкивали – осторожней, мол, «Паникер» только с виду такой, добрый и вежливый. Как сейчас с Игорем. Наверное, ты сердишься на меня, Саша? Ты ведь говорил, что вы, потомки ангелов, не умираете; значит, ты и сейчас наблюдаешь за мной?
Нет, нет, нет… Если бы ты стал ангелом, Саша, ты бы не бросил Эмму, нашу девочку. И меня не бросил бы! Помнишь, картина в музее висела – Святой Петр в темнице, а ему Ангел дверь отворяет? Если бы ты мог… Ты рассказывал мне 6 вашем вожде, о Ранхае Последнем, который отомстил за брата, взяв Черный Меч. Вот бы сейчас этих – Черным Мечом! Ты ведь тоже ненавидел их, Саша!

PROPOSTA‑4

…Тяжки и мучительны были раздумья мои, пока не подарил мне друг мой, дон Инниго, свою великую книгу, ныне прославленную во всех краях. Не скрою, немало пролил я слез над этими страницами, ибо нет ничего сладостней, чем мед «Духовных упражнений» отца Игнасио Лойолы. Ив некий миг посетило меня откровение. Ежели сии «Упражнения» столь полезны людям праведным, идущим по пути Господа, то трижды полезны они будут для злокозненных, в грехах прозябающих еретиков. И ежели путь «Упражнений» приводит души праведные к высям горним, то не приведет ли путь сей к раскаянию не только еретиков, но и самих ересиархов, сколь бы ни черна была их душа?..

RISPOSTA‑4

– А вот фотографии, Эра Игнатьевна. Узнаете? Ну, себя вы, конечно, узнали, и того, кто рядом с вами, узнали, не правда ли?. Может, все‑таки лампу отодвинуть?
– Не стоит, капитан! На четвертые сутки некоторые могут спать даже с открытыми глазами. Пусть горит!
– А вас свет не беспокоит, Эра Игнатьевна? Ну, продолжим. Что вы сказали? Вы громче говорите, громче! Стало быть, узнали. Вы и господин Лукьяненко аккурат на фоне прокуратуры. Впечатляет, правда? А вот еще. И еще. Надеюсь, объяснять долго не придется? Сотрудничество с «железнодорожниками», так сказать, мафией, по заказу которой вы и устранили дружков Панченко. А мафия выполнила ваш «заказ» по поводу священников. Неплохо? Вы же юрист, должны оценить. А когда фигурантами будут четверо, не считая вас, и все четверо дадут признательные показания… Отличный процесс получится! Вы, конечно, все будете отрицать… Да‑да, гласно, с адвокатом, мы же в двадцать первом веке все‑таки! Но… Кто вам поверит? Ну что, поняли? Я спрашиваю, поняли? Что вы там шепчете? Громче! Громче!
– И все‑таки бить не надо, капитан.

KONTRAPUNKT

А потом, когда уже Эмма родилась, я места себе не находила. И не только потому, Саша, что мы с тобой… В общем, ты понимаешь… Я увидела: никакой ты не сектант, и друзья твои – не сектанты. Просто ты этнограф, изучаешь предания – и про ангелов, и про вашего Мессию. Помнишь, ты мне его фотографию показывал, а я все понять не могла. Странно как‑то: Мессия – и на фотографии! Мессия – мастер со стройки, четыре года техникума, на плечах – штормовка, кроссовки на ногах. А потом подумала: почему бы и нет, мало ли преданий? Игорь – тот вообще культ «карго» изучал, там папуасы из соломы модели торговых кораблей строили. А то, что Мессия ваш на стройке работал, так Иисус тоже плотником был!
Я ведь тебе сколько раз признаться хотела! Не могла! Ты ведь стукачей этих ненавидел, правда, Саша? А когда твоя жена – стукач!
А они… они ведь умные, Саша! Они что‑то поняли, стали мне объяснять, что человек ты, конечно, хороший и ученый большой, да вот увлекся мистикой; что у тебя психика неустойчивая после лагерей, тебя беречь надо. И будто ничего плохого они не задумывают, просто им интересно, что ты пишешь, что читаешь. Они ведь даже тебе помогали! Помнишь, ты не мог найти книгу Соло‑матина. Родиона Соломатина, который ваш народ изучал и в конце тридцатых погиб? Они достали – а я тебе на день рождения подарила. Ты, помню, радовался, а я не знала, куда глаза девать…

PROPOSTA‑5

…Следует, однако, отметить, что люди праведные искренне пытались очистить душу, идя путем, указанным отцом Игнасио. Грешники же в злокозненности своей отнюдь к тому не стремились. Посему задумался я, как заставить грешника очистить душу насильно, отнюдь не прибегая к мерзкому вар варству. Исходил я все из той же великой мысли, которую столь ярко изложил отец Игнасио в своем труде: дабы. представить рай, следует сперва увидеть ад. Причем сей ад надлежит именно увидеть, для чего потребно немалое напряжение души, на что еретики и грешники, конечно же, сподобиться, не могут…

RISPOSTA‑5

– Может, все‑таки дадим ей полчаса поспать? Сдохнет ведь! Слышите – бредит.
– Не сейчас. Вы же видите ее лицо. Еще чуть‑чуть… Она не бредит, она – умная, ученая, знает, что делает! Продолжайте, продолжайте!
– Итак, вот вам перспектива, Эра Игнатьевна. Процесс, приговор… Смертная казнь у нас официально отменена, но и пожизненное, знаете ли, немногим лучше. Мы ведь даже не можем нормальную тюрьму построить – все денег не хватает! Месяц назад Совет Европы вновь письмо прислал! Ну а что бывает в тюрьмах с бывшими работниками прокуратуры, думаю, намекать не надо. Тем более вам уже намекали.
Это одна перспектива. А вот другая. Посмотрите! Смотрите, смотрите! Смотри, падла, кому говорю! Да что вы там все время бормочете? Вот черт!
– Ничего.. Позовите врача.

KONTRAPUNKT

Они уже тогда что‑то готовили, Саша! Я, конечно, не понимала, удивлялась – но не спрашивать же было! Эмме полгода – а мне предлагают в академию поступать. У меня ведь и аттестата не было, а академия‑то юридическая, там еще и стаж нужен! Помнишь, ты несколько раз спрашивал меня: зачем? Я тебе все про адвоката, профессия, мол, нужная, людей защищать. А поступать‑то велели не на адвокатуру! Потом намекать стали: не хочу ли, мол, отдохнуть вместе с дочкой, уехать на годик – якобы к родичам. Я, дура, и вправду поверила – заботятся.
А потом – все. Ну, да ты и сам знаешь.
Что мне было делать, Саша? Я и подумать не могла! В крайнем случае, боялась, что тебя снова арестуют. Я и сейчас не знаю, кто это сделал. Ведь тех мерзавцев судили, они признались, и доказательства – комар носа не подточит, это я уже тебе как следователь говорю.
Но ведь убили!
И отца Александра убили! И отца Николая…
За что?
Только чтобы эти гады могли процесс организовать?
Или?..
Или они что‑то поняли?
Как ты когда‑то?

PROPOSTA‑6

…И дивно сказать, решение оказалось столь простым, что поначалу и самому мне верилось слабо. Поистине, детская игра! Посреди комнаты ставим высокую скамью, дабы подследственному доставить некое неудобство, по бокам же размещаем двух служителей, коих меняем каждые два часа. Вся забота же оных в том состоит, дабы грешника каждый миг тревожить, заснуть не давая. И смешной кажется мера сия, однако же к концу вторых суток даже наиболее смелые и крепкие телом еретики начинают видеть ад…

RISPOSTA‑6

– Вот так, Эра Игнатьевна! Я ведь говорил – умереть вам не дадим. И симулировать не надо. Мы с вами, между прочим, одну академию заканчивали, так что этим премудростям обучены. Итак, перспектива номер два. Вот Указ о награждении вас медалью «За мужество» второй степени. Смешно звучит: замужество второй степени! В процессе вам, конечно, придется участвовать, но уже как обвинителю. Отправите убийц на пожизненное – и, думаю, в прокуратуре повышение вам обеспечено. А что взамен – сами догадываетесь. С винчестером у вас лихо получилось, признаю. Но ведь главное вы и так помните! Так что, ежели согласны, мы сейчас дадим вам поспать, а потом вы начнете вспоминать – с самого начала. Что вы говорите?
– Не обращайте внимания, капитан! Продолжайте, она вас слушает.
– Понимаю, знаете вы не все. Как организуется подобная служба, мы догадываемся. Но на то и мозаика, чтоб ее из кусочков собирать. Тем более вашим шефам будет сейчас не до Стрелы. В камере у вас телевизора нет? Ах да! Упущение, конечно, упущение! Ну, про указ вы уже слыхали, а вот про то, что на Тайване творится? И в Пекине? И в Бразилии? Всем вашим экспериментам – конец! И не я это придумал. По секрету вам, как своей. Про Бирмингем слыхали? G‑10? Единогласно решили: все районы, подобные этому, взять под контроль, население выселить, провести, так сказать, дезактивацию. Предлог, конечно, везде свой. Янки какую‑то эпидемию придумали – «болезнь легионеров», что ли? И ничего, съел Конгресс… Что? Да громче говорите, громче!

KONTRAPUNKT

Жаль, Саша, я сейчас думать совсем не могу. Белые обезьяны перед глазами. Почему белые? Как в той сказке – не думай о белой обезьяне…
Не думай!
Но что‑то я даже сейчас соображаю! Ты тогда, за два дня до смерти, отнес в редакцию рукопись. Мы как раз принтер починили, я сама выкатывала, а он страницы жевал… Я помню, о чем там! Все то, что я потом уже здесь услыхала. Перемена. мира, изменение нашей реальности, ее усложнение. Ты писал о своем народе, о его легендах. Отец Александр…
Господи!
Отец Александр писал о том же, только ссылался на Библию!
И этот чудик – Молитвин, когда с Игорем говорил. Я всего минуту слушала, но…
Игорь!
Господи, Игорь!

PROPOSTA‑7

…Так открыл я, Ипполит Марселино, называемый также Марселъцем, Великое Бдение, иначе же Вегилию, и отныне совесть моя пребывает в покое. Ибо Вегилия верным путем ведет грешника – из Ада через Чистилище в Рай. Надо ли пояснять, что под Чистилищем подразумеваю я признание и раскаяние, которые помогают еретику достичь Рая, когда власть светская милостиво карает его без пролития крови. И горд я тем, что друг и наставник мой отец Игнасио Лойола лично наблюдал упомянутую Вегилию и благословил меня, недостойного, на тяжкий труд, столь нужный не только моей Падуе, но и, рискну предположить, всему Миру Божию…

RISPOSTA‑7

– О чем это она? Кто такой Мурсилино? Агентурная кличка?
– А! Кажется, понял! Вы, капитан, что заканчивали? Ясно… Ее хорошо учили. Один из способов блокировки сознания. Сейчас она думает об одном очень любопытном господине, точнее, синьоре… Ипполита Марсельского вспоминаете, Эра Игнатьевна? Вы о нем у Лойолы прочитали? Кстати, кто вам книжку‑то подарил? Знаете, не удержался, справки навел. Пять лет назад она проходила на «Сотби». Щедрые у вас поклонники!
– Может быть, все‑таки укол?
– Нельзя, капитан. Она нам нужна на процессе… Эра Игнатьевна! Вы напрасно молчите! Мы по крайней мере работаем на правительство, а ваши шефы – просто авантюристы. Нет, не просто – опасные авантюристы! Такие, как они, десять лет назад устроили здесь Большую Игрушечную. Им, видите ли, было интересно! Они же на людях опыты ставят, как на лягушках! А вы! Сейчас каждый час на счету, того и гляди танки загудят, а вы со своим Капустняком обезглавливаете город. Вам это тоже приказали? Слушайте, ваш Бажанов – обычный кондотьер вроде Дудаева…
– Она нас не слышит.
– Слышит. Но, боюсь, вы правы, придется колоть.
– Двойную дозу?
– Да. Обидно! Красивая женщина…

KONTRAPUNKT

Самое страшное, Саша, я даже не могу заговорить. И не во мне дело. Перебежчиков не щадят, но дело не во мне. Еще тогда, пять лет назад, мне намекнули, что Эмма… Нет, нельзя даже думать о ней, нельзя…
Почему обезьяны белые? Нигде, ни в одной книге, не встречала, нигде…
А ведь я так и знала – бросят. И Пятый предупреждал! Правило Ноль – он намекал на что‑то. Бросили! Все,, что в компьютере было, уничтожили, а меня… Теперь Игорь один, а ведь он – не оперативник, не агент, просто ученый. И никто ему не поможет…
Ты ведь меня простишь, Саша, что я об Игоре подумала? Ведь это я его сюда затянула! Эксперт понадобился, специалист. Лучше бы и вправду боевого слона попросила.
Знает ли Девятый?
А если знает…

STRETTA

– Сейчас вам будет легче, Эра Игнатьевна! Только ничего не держите в себе! Это – хуже всего, ваши знания начнут вас душить, поэтому говорите, говорите! А потом мы дадим вам поспать. Поспать, слышите! Ну! Говорите!
Где‑то я уже видела таких обезьян! Когда мы с Сашей… Нет, никаких имен, просто я была в зоопарке… Эмму… Ее отправили к бабушке, а сами пошли… Да, видела! Кажется, такие живут на Востоке, бегают по снегу… Что за чушь! Разве обезьяны могут?.. Это пули! Пули, как воробушки, плещутся… Нет, не в снегу – в пыли. Пули плещутся в пыли, в снегу они сразу исчезают, проваливаются, даже следа не остается. Наверное, Сергеев, этот бард, сам воевал, иначе не написал бы так. Воевал… Все из‑за войны! Сашу тоже посадили в первый раз из‑за войны. Он подписал протест вместе с Сахаровым и Черновилом. Какая тогда была война? В Чечне? Нет, Чечня – это позже, Саша тогда был уже на Урале…
Сейчас эти гады тоже хотят начать войну. Господи, с кем? Ракетами – по кентаврам? Они сошли с ума, сошли с ума, эти сволочи сошли с ума!..
Не хочу! Буду думать об обезьянах.
Почему они бегают по кругу? Как бесы в Джудекке! Саша показывал рисунок: кажется, Домье… Нет, не Домье, тот крестьян рисовал. Доре! Гюстав Доре, тот, что иллюстрировал Дон Кихота. Книжка у меня была, мама подарила, а я так и не успела прочитать, только картинки помню.
Хоровод! Хоровод. Путь Солнца. Странно, древних хоровод – символ смерти.
Может, потому они, эти белые, здесь?
Хорошо, что они здесь. Я буду думать… Вуд говорить о белых обезьянах, это самое важное, я не могу об этом молчать. Нельзя не думать о белой обезьяне! О белой обезьяне… Хоровод, бесы в Джудекке… Наверное, я все‑таки виновата, Саша! Виновата! Только бы не тронули ее! Ведь она…
Почему они белые? Я не могу не думать о белой…

CODA

– Вот и все… Жаль бабу!
– Жаль? Себя пожалейте, капитан! Лучше сделайте ей еще один укол.
– Но зачем?
– Затем! Развели тут сопли!

POSTLUDIUM

…Меня не надо жалеть! Я только хочу понять, почему я вижу белых…

Воскресенье, двадцать девятое февраля
Понедельник, первое марта

Шаман надевает френч* Революция в одном, отдельно взятом* «Коропоки» заселились* «Придет серенький волчок»* Что поведал Маг 
Сначала была боль.
Нет, боль потом, сначала – шепот. Негромкий, шелестящий – под самым ухом. Где‑то дальше были голоса, но их не разобрать. А вот шепот… Нет, и его не разобрать.
Спина болела, ныла, боль перекатывалась волнами. Кажется, я лежу на чем‑то твердом…
Жива?
Шепот чуть удалился, но стал не тише – громче. Странный такой шепот, заунывный.
Жива?
Руки тоже болят, и ноги… Жаль, глаз не открыть!
Те, что говорят, подошли ближе. Или я просто стала лучше слышать?
– «Скорая» ждет. Вот сволочи, довели женщину!
– П‑погодите, господин Бажанов! Господин М‑молитвин все‑таки попытается еще раз…
Я поняла, что жива, что это – не бред. Игорь! Почему здесь Игорь?
– Как хотите, господин Волков, но я, знаете ли, в шаманов ваших не очень верю. Все! Пошел, потом позвоните.
Похоже, Бажанов чем‑то недоволен. Он всегда чем‑то недоволен – и всегда спешит. Но почему здесь Игорь? И где это – «здесь»?
– Ну что т‑там, Иероним Павлович?
– Трудно сказать, магистр. By же видите! Я настолько удивилась, что открыла глаза. Потолок был бел комнату заливал яркий свет, хотя окон я не заметила!. Зато господина Молитвина не заметить было трудно. На господине шамане был надет черный френч, поверх которого красовалось дорогое серое пальто.
– Эра Игнатьевна! Ирина!
Шаман в черном френче сгинул, надо мной склонился Игорь.
– В‑вы… Вы слышите меня?
– Слышу…
Еще через минуту я поняла, что действительно слышу. Слышу – и даже могу отвечать. Могу даже привстать.
– Може, носилки? – в комнате (то есть, конечно, не в комнате – в камере) появился кто‑то в знакомом камуфляже. По‑моему, я раньше видела этого курносого парня, причем совсем недавно…
– Не надо. Я… Я сама.
Рука скользнула по деревянной доске (оказывается, я лежала на обычных нарах), ноги не хотели слушаться.
Игорь подскочил, поддержал.
– К‑как сказал бы господин Бажанов – в‑все! Пойдемте, Ирина, скучно здесь!
У порога я оглянулась. Камера – но не та, куда меня поместили вначале. Окошко все же есть, у самого потолка, двойное стекло, решетки.
– Вы правы, Игорь. Скучновато!
Коридор был пуст. Игорь поддерживал меня под левую руку, сержант‑"сагайдачник" (вот где встретились!) – под правую. Ноги передвигались сами, и я начала понимать, что прихожу в себя. Не убили, жива. Жива, но по‑прежнему тут, во внутренней тюрьме ФСБ. Однако коридоры пусты…
– Игорь! Здесь что, революция?
Маг по имени Истр смеется. Только сейчас я замечаю: его глаза действительно чуть‑чуть близорукие. Странно, ни разу не видела его в очках. И линз не носит…
– Это к г‑господину Молитвину. Он у нас, так сказать, в‑ветеран. А, в общем, революции п‑пока нет, зато весну могу обещать.
Весна встретила меня во дворе – в огромном пустом дворе, окруженном высокими серыми стенами. Громадные ворота исчезли, не осталось даже железной будки, что торчала рядом. Вместо охранника у ворот колесила пара кентавров; за плечом у одного из них висела огнестрельная штуковина, слегка напоминающая дробовик.
Все это я заметила уже потом. Солнце! Огромное, даже не мартовское – майское! – горело в самом зените. Под ногами хлюпала грязь, еще несколько дней назад бывшая снегом. Терпкий воздух казался настолько густым, что застревал в горле.
Я глубоко вздохнула. Весна! Весна – и я все‑таки жива.
На плечи мне накинули пальто. Я обернулась, чтобы поблагодарить, – и наткнулась на веселый взгляд знакомого сержанта. Я улыбнулась, парень взял под козырек.
Игорь, державший меня под локоть, быстро оглянулся:
– Сейчас. Г‑господин Бажанов обещал оставить машину.
– Можна! – Сержант вновь козырнул и, лихо шлепая по грязи, двинулся к воротам.
И тут я увидела обезьяну. Белая тварь беззвучно промчалась по лужам, метнулась к стене пропала в сером бетоне.
Рука Игоря успела схватить за плечо. Откуда‑то со стороны послышалось гудение мотора. Я закрыла глаза.
2

– Все‑таки я рекомендовал бы в храм‑лечебницу, магистр. Я ведь не врач. Что мог, то сделал.
– Ей лучше д‑домой, Иероним Павлович. Хватит с нее, так сказать, к‑казенного дома.
Голос Игоря звучал слева; молитвинский – Справа. Мотор гудел, было тепло и уютно.
– Ирина! Вы слышите м‑меня? Я вздохнула. Да, как говорит господин Бажа‑нов, все! Хватит! Обезьяны так обезьяны!
– Я слышу вас, Игорь. Извините, глаза пока открывать не буду. Больно.
– Под лампой держали, Эра Игнатьевна?
В голосе Молитвина не было сочувствия. Так мог спросить патологоанатом.
– Под лампой, Иероним Павлович.
– Здорово они вас! Я вовремя подоспел: вам ваши, откровенно говоря, коллеги такую мерзость вкололи…
«Лучше сделайте ей еще один укол».
Я вздрогнула.
– Спасибо.
– Иероним П‑павлович был, можно сказать, председателем комитета по в‑вашему освобождению.
– Не преуменьшайте своих заслуг, досточтимый магистр!
Странно: кажется, Молитвин сердит не только на меня. Но чем ему не угодил Игорь? «Досточтимый магистр» – звучит прямо как «гражданин следователь»!
Спрашивать не стала. Еще успею, да и сил нет. Самой бы из машины выйти!
Возле моего подъезда тоже все изменилось. Сгинули сугробы, жалкие остатки сосулек источали последние капли с мокрого карниза. Весна! И как быстро!
– Вам помочь?
Молитвин смотрел по‑прежнему хмуро, но это почему‑то уже не расстраивало. Я огляделась по сторонам (никаких обезьян!), улыбнулась:
– Нет, спасибо. Я попрошу досточтимого магистра.
Шаман поправил пальто, кивнул:
– Хорошо. Игорь Дмитриевич, я буду в мэрии. Наверное, следовало удивиться (Молитвин! в мэрии!), но удивляться я не стала. Похоже, действительно революция. Маленькая такая революция с переодеванием люмпена в черный френч и вселением его в мэрию. Пусть!
– Иероним Павлович! Я хочу вас поблагодарить…
Он покачал головой, губы дернулись:
– Не надо. Мы все равно с вами – по разные стороны… гражданка следователь. Просто в следующий раз, когда сами кого‑нибудь пад лампу сажать станете…
Я не обиделась. А если и обиделась, то самую малость.
– Я хочу у вас спросить. Как… Как у врача.
Ответом был удивленный взгляд. Игорь кивнул и поспешил отойти в сторону. Я замялась, не зная, как начать.
– Мне… Мне не давали спать. Потом делали какие‑то уколы. Я бредила, видела… Видела белых обезьян. Таких странных обезьян, они бегали по снегу…
Он слушал внимательно, не перебивая, и я осмелела.
– А потом… Сейчас. Я снова увидела…
Шаман усмехнулся – невесело, даже зло.
– За психику свою опасаетесь, Эра. Игнатьевна? Знаете, в той конторе можно увидеть гораздо худшие вещи. Но это не бред. Такие обезьяны водятся на острове Хоккайдо. И не вы одна их видите. В общем, это даже не обезьяны. На Хоккайдо их называют «коропоки»… Извините, мне пора!
Хлопнула дверца черной машины. Шаман отбыл в мэрию. Белые обезьяны (они же «коропоки») водятся на Хоккайдо. Революция. Весна.

3

– М‑может, я вам что‑нибудь почитаю? Я чуть не рассмеялась. Кажется, Маг принимает меня за младенца. Младенца, которого после камеры внутренней тюрьмы ФСБ надо напоить рюмкой коньяка, уложить в кровать… рассказать сказку.
– Вы не об‑бращайте внимания, что я заикаюсь. К‑когда я стихи читаю, это проходит. Жаль, гитару не захватил.
Я прикрыла глаза. А хорошо бы послушать, как сероглазый читает стихи! Ведь все равно сегодня я ни на что не гожусь, даже телевизор смотреть нет сил.
– Нет, Игорь! Я сейчас полежу, глаз открывать не буду, а вы мне все расскажете. По порядку. И желательно подробно.
Сказала – и растерялась. Вот дура! В этаком тоне только с нижестоящими сотрудниками разговаривать!
Послышался смех – легкий, искренний. Как Игорь хорошо смеется!
– Так т‑точно! Надеюсь, рассказ мой б‑будет неимоверно скучен и вы заснете не позже чем через п‑пять минут. А может, вам, Ирина, к‑колыбельную спеть? Ну т‑там, придет серенький волчок… Это я, понятно, не про себя!
От удивления я даже открыла глаза. Вот уж на Кого Игорь похож меньше всего! Хотя… Сероглазый Волк – в этом что‑то есть.
– Ит‑так… О вашем аресте мы узнали только н‑на следующий день, около полудня…
Его рассказ менее всего походил на колыбельную. И если я и вправду хотела спать, то сон мигом пропал. Глаза оставались закрыты, но память привычно расставляла факты по местам. Меня арестовали пять дней назад. И за эти пять дней…
Указ № 1400 был передан по радио в шесть утра, после государственного гимна. Он не слишком отличался от виденного мною проекта, но там присутствовал новый абзац – о зверском убийстве священников Рюмина и Егорова.
Их убивали как раз в те минуты, когда Володя Изюмский в последний раз обернулся. А уже через час тела были найдены, убийцы арестованы…
Те, кто придумал это, ошиблись в одном – преступников не вывезли из города. Более того, их оставили в городской тюрьме. Кто‑то в столице, подписывая распоряжение, забыл о Первач‑псах. Или не принял их всерьез.
«Психоз Святого Георгия», как правило, не трогает тех, кто под арестом. Потому и завидуют нам коллеги в Нью‑Йорке и Москве – «мокрушники» сами спешат в камеры. Но на этот раз вышло иначе. А может, и не иначе: за все эти годы убийцы впервые посмели поднять руку на Его служителей.
Трое погибли прямо в камерах, через двадцать часов. Последний, уцелевший, был согласен на все – даже выступить по телевидению. Вмешаться его «опекуны» не успели – тюрьма была в ведении прокуратуры, а мои коллеги вовсе не спешили «топить» старшего следователя Гизело.
Это был первый прокол‑но не главный. Признание мерзавца‑киллера меня бы не спасло. Убийца назвал «заказчиком» одного из «ганфайтеров» Капустняка, но при должном умении все это можно был? еще повернуть против следователя‑злодея. Однако в восемь вечера в Интернете появились два секретных указа – о военной блокаде и об «организованном переселении». Указы, существовавшие в двух экземплярах и не покидавшие еще президентской канцелярии, умудрились скопировать через полчаса после подписания (как позже выяснилось, каким‑то образом проникли в опечатанный сейф, оставив сургучных стражей на месте). Поначалу никто не поверил, но затем, еще через час, по всем ТВ‑каналам передали неизвестно откуда взявшийся ролик; демонстрировавший сам момент подписания указов. Ошеломленная президентская пресс‑служба смогла лишь жалобно заявить, что съемка в этот момент никем не велась.
…Почему‑то вспомнился старый‑старый фильм, виденный еще в детстве. «Ты меня естеством, а я тебя!..»
Наутро указы перепечатали все газеты мира, а к полудню город вышел на улицы.
– В‑вы бы видели! – Игорь рассмеялся, покачал головой. – Эти, к‑как вы их называете,! «архары», пытались д‑драться, но тут подоспели курсанты. Вдобавок г‑господа кентавры постарались. Короче, к вечеру мэр изволил б‑бежать, наутро скрылись все остальные, и г‑господин Бажанов занял, так сказать, кабинет. Т‑теперь он наш Царь, бог и в некотором смысле в‑воинский начальник.
…ФСБ держалось еще сутки. Но когда толпа подошла к огромному серому зданию, двери оказались открыты – все, кто мог, бежали. Меня нашли только через три часа – в секретной камере, прямо на бетонном полу.
– Вначале сказали, что в‑вы… – Игорь вздохнул, покачал головой. – Нет! И п‑повторять не буду! К счастью, господин Молитвин оказался рядом. Он т‑теперь большой человек, входит во Временный К‑комитет…
Хотелось спросить, что за Временный Комитет, куда пускают только во френчах, но закрытые глаза уже слипались. Внезапно я почувствовала легкое прикосновение – ладонь Игоря слегка погладила меня по щеке.
Я так и не успела понять, явь это – или уже сон.

Вторник, второе марта

Уволенная шпионка* Что пишут на борту «Титаника»* «Рюсише саботажник»* ГКЧП, хоть слово это дико * Хитрости оптимальной обороны* «Гроблины» за работой* Почему Третий? 
Игорь спал на диване, плед сполз на пол, левая рука свесилась вниз. Я подняла плед и, прежде чем укрыть Мага, долго смотрела на его спокойное и какое‑то особенно молодое во сне лицо.
На часах – 3.25. Странно, я выспалась и даже отдохнула. По крайней мере настолько, чтобы начать соображать.
Радоваться рано. Честный обыватель, вырвавшийся из внутренней тюрьмы ФСБ, имеет право несколько расслабиться. Укатить на Кипр, например. На худой конец – уйти в запой. Но поскольку я не честный обыватель…
Телефон не работал, радио – тоже, а газ из кухонной конфорки сочился по блокадной норме. Я перетасовала колоду иконок, отобрала нужные – и отложила в сторону. Успеется, внедренный сотрудник Стрела! Нечего отвлекаться! Радио, конечно, важно, но кое‑что куда как важнее!
Компьютер – старая верная «семерка» – внешне выглядел совершенно целым. Даже крепления оказались на месте, а желтая тряпочка для вытирания пыли лежала там же, где я ее и оставила, – на мониторе. Но что‑то было не так.
Об этом «что‑то» я, конечно, знала. Ведь это первое, о чем меня спросили там. Винчестер! Ну и рожи были у этих мерзавцев! Винчестер, все дискеты, все записи, фотографии. Кто? Шефы прислали «чистильщика»? Скорее всего. Меня вытащить просто не успели, я ведь была в Малыжино. Подвиги, дура, совершала!
Я присела к столу, открыла левый ящик. И здесь что‑то не так. Странно, после «чистильщика» тут должно было заметно убавиться! Откуда эта папка? Синяя, полупрозрачная, чуть надорванная снизу…
Первая же бумага заставила меня похолодеть. Ее письмо. Старое, я все не хотела с ним расставаться. Письмо, цветное фото, еще одно…
Мои бумаги – все. Все, кроме тех, что относились к работе. Я быстро просмотрела ящики стола – пусто. Неведомый «чистильщик» поработал на совесть. Но почему он оставил папку? И главное – как ее проморгали эти?
Кроме бумаг, в папке оказались дискеты. Тоже знакомые – ее письма, ее фотографии. Вот и микрокомпакт с памятной записью…
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на.солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад…
Я очнулась, с силой провела ладонью по лицу. Чушь! «Чистильщик» не мог оставить такое! А если бы оставил, сволочи со щитом и перуном в петлицах говорили бы со мной совсем по‑другому! Значит?
Я поглядела на компьютер. Крепления на месте. Выходит, его разобрали, потом аккуратно собрали…
Палец лег на «Power».
Лампочка вспыхнула.
Еще несколько секунд я размышляла о неведомом суперсвятом, способном разбудить мою «семерку» даже без винчестера, но затем экран выстрелил заставку – и все стало ясно.
Винчестер на месте, все программы на месте.
Все?!
Пальцы пробежали по клавиатуре, легли на «мышь». Есть! Есть! Есть!
Нет!..
Нет – программы выхода на связь, резервной программы, кодовой таблицы, записи последних донесений. Ничего! Пусто!
Я поглядела на экран – и вдруг поняла.
Отставка!
Кто‑то отправил внедренного сотрудника Стрелу в отставку – полную и окончательную. Бывшему агенту оставили личное имущество, а вот, так сказать, производственное оборудование заставили сдать.
То есть нет. Его сдали без меня.
Итак?
Кто‑то успел до моего ареста попасть в квартиру, «почистить» здесь все, забрать винчестер, все дискеты и бумаги. Затем – не спеша с ними разобрался и вернул лишнее. Интересно когда?
Я быстро перелистала папку. Распечатки, переданной мне алкашом Залесским, там не оказалось. Значит, ее личным имуществом не сочли. Жаль, я даже прочитать не успела!
Внезапно я ощутила некую странность. Нет, «ощутила» – не то слово. Странность обрушилась, словно бревно на голову.
Отставка?! В конторе, где я работаю?
О таком можно рассказывать лишь глупой сопливой девчонке, какой я была, когда меня подобрали мои добрые‑добрые боссы. Дура‑девчонка могла поверить в такое – десяток лет работы, счет в банке, домик на Багамах. Но внедренный сотрудник Стрела – давно не девчонка, верящая в сказки. Отставка в нашем деле выглядит иначе: кубик воздуха в вену, кристаллик цианида в бокал с шампанским – или просто пуля. Пуля вульгарис. В крайнем случае, если сотрудник становится инвалидом, его переводят в центральный аппарат – бумажки перекладывать. Но подобное бывает редко, да и зачем? Инвалиды в нашем деле – только помеха.
На миг стало страшно – до холода в позвоночнике; но затем страх сгинул, сменившись полной растерянностью. Даже не растерянностью – ступором.
Чудес не бывает.
Таких, как я, не выпускают живыми. И убивать меня уже поздно, за эти часы предатель мог бы наворотить такое!
Значит?
Значит, еще одна белая обезьяна. «Коропоки», как выразился шаман Молитвин.
Я выключила компьютер и осторожно прошла в гостиную. Игорь спал. Плед опять лежал на полу. Я подняла его, вновь укрыла Мага. Игорь улыбнулся во сне…
2

Какого цвета была машина, подвозившая меня в прошлый раз, я не помнила. И город рассмотреть не получилось – не до того было. Разве что солнце запомнила, солнце и лужи, плескавшие из‑под колес.
На этот раз машина была белой, с номерами городской администрации. Вместо знакомого сержанта‑"сагайдачника" за рулем оказался некто штатский. Разглядывать его я не собиралась. Город! Вот что по‑настоящему интересно! За эти дни он действительно изменился, и дело оказалось не только в неожиданно ранней весне…
Машину прислали в девять утра с короткой запиской Бажанова. Я даже не успела напоить Игоря кофе. Господин Бажанов, исполняющий обязанности мэра и председатель Временного Комитета Обороны, торопил.
Вначале я заметила репродукторы – черные, похожие на огромные тюльпаны. Такие я видела только в кино, и то в самом детстве, когда по «ящику» крутили фильмы про войну. Про давнюю забытую, войну, когда с колоколенок лупили пулеметы и «Фриц» означало не просто сокращение от «Фридрих». Так и казалось, что репродукторы вот‑вот оживут и по улицам разнесется:
«Граждане! Воздушная тревога! Граждане!..»
Репродукторы молчали. Присмотревшись, я сообразила, что говорить им еще рано – нигде не было проводов. Ни проводов, ни антенн. Просто странные черные цветы, прикрепленные болтами где к кирпичной стене, где прямо к рекламному щиту фирмы «Пепси». Я удивилась – и тут же увидела кентавров.
Как я поняла из вчерашнего рассказа Игоря, с кентами заключено нечто вроде перемирия. Бажанов встретился с их вожаками и даже подписал какой‑то протокол. Это было понятно, особенно после указа, но те двое, что катили нам навстречу… Я глазам своим не поверила: красные повязки, большие нагрудные знаки, знакомая надпись «Патруль».
Патруль?! Кенты патрулируют улицы?! Может, и вправду конец света?
Площадь Свободы, обычно пустая и скучная, тоже стала другой. Напротив входа в городскую администрацию (во времена далекие, для нас почти былинные – обком) суетились рабочие, устанавливая нелепые бетонные плиты. Рядом свесил свой оранжевый нос новенький японский кран. Среди серых курток мелькнул знакомый зеленый ватник. Тех‑ник! И не один! Да какого черта, новую очередь метро они рыть собрались, что ли?
По самому верху здания, скрывая окна пятого этажа, тянулось широкое кумачовое полотнище. Белые буквы складывались в слова:

НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ!

Я покачала головой. Верно. Нам здесь жить. Лозунг на городских воротах Содома. Или на борту «Титаника».
Автомобиль подрулил ближе, шофер открыл дверцу – и я поняла. То, что сооружалось здесь, когда‑то называлось баррикадой. Саша строил такие – и в августе 91‑го, и в октябре 93‑го. От августа у него остались фотографии, от октября – шрам на плече…
Возле дверей я оглянулась, посмотрела на глубокое, яркое небо – и вздрогнула. Синий океан пересекали белые тонкие полосы – одна, другая, третья. Самолеты – высоко, где‑то на границе стратосферы. Кажется, это называется «инверсионный след». Гражданские не летают тройками, значит…
Началось!
У входа потребовали пропуск. Такового у меня не оказалось, и курсант‑"сагайдачник" долго звонил по телефону. Простому, не радио, с треснутым диском. Проводов у телефона не было. Я уже не удивлялась.

3

Бажанов был в форме, но не в камуфляже без погон, а в новеньком мундире. Генеральские звезды тускло отсвечивали среди золотых зигзагов. На груди – тоже звезда, но поменьше, на трехцветной колодке. В петлицах – ажурные крылышки. Вот уж никогда не думала, что этакий громила влезет в самолет!
– Садись, Гизело!
Голос звучал устало, веки набрякли. Не иначе как ночь не спал. Однако выбрит, наодеколонен. Генерал!
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

О некоторых говорят: лицо – хоть сейчас на медаль. Этот до медали слегка не дотягивает, но хорош! Слуга царю, отец солдатам! А сейчас, при полной форме – так вообще орел! И голос хорош – хрипловатый, уверенный, каждое слово чеканит. Лапищи здоровенные – крысу с одного раза ладонью прихлопнет. А вот волосы, кажется, все‑таки подкрашенные. Чуть‑чуть – на висках.
А еще ему интересно, кто меня трахает.
Вот он какой, генерал Бажанов...

– Значит, так, Гизело! Тебя куда – в храм‑лечебницу или работать будешь?
Оставалось пожать плечами. Выходит меня не уволили? Ну, если не уволили… .
– Вот и хорошо. Назначаешься прокурором города. Вопросы?
Остолбенеть я не сумела исключительно по той причине, что столбы в креслах не сидят. Однако Бажанов явно истолковал мое молчание по‑своему.
– Если все ясно, можешь идти. Заседание Комитета Обороны через пятнадцать минут. Все!
Все?!
Обезьяны, революция, репродукторы, баррикады, кенты в патруле. Все ясно?
– Вы, господин Бажанов, давно Конституцию не перечитывали?
Кажется, он растерялся. Ненадолго всего на миг. Но вот растерянность исчезла, густые брови сошлись к переносице:
– Намекаешь, значит, Гизело?
– Не намекаю, – вздохнула я. – Согласно Конституции, прокурора города назначает…
Договорить не успела – широкая ладонь с грохотом опустилась на стол.
– Что, и ты саботажник? Крысы вы все, вот что я тебе скажу! И Ревенко твой, и Никанор! Сбежали, сволочи, город бросили! Под суд бы вас!
Снова вспомнилось старое кино. «Ти есть рю‑сише саботажник! Ми, немецкий зольдатен, будем тебя немножечко вешайт!»
– Я не саботажник, господин Бажанов! И даже не саботажница. Местная администрация может назначить исполняющего обязанности прокурора, вплоть до утверждения. А ваш, извините, Комитет Обороны, вообще незаконен…
– Угу…
Я ждала, что он взорвется – как авиабомба. Пятисоткилограммовая авиабомба в генеральском мундире с «геройской» звездой. Но взрыв не прозвучал. Бажанов хмыкнул, покачал головой:
– И говорили же мне: на черта нам сейчас прокурор? Эх ты, законник! Ну, будем считать, что я тебя назначил исполняющей обязанности, а Комитет Обороны – это общественная организация. Все равно решения подписываю я – как мэр. То есть временно исполняющий. Довольна?
– Пока, – кивнула я. – Пока не изучу документы. Значит, в городской прокуратуре никого нет?
– И в районных тоже. – Бажанов вновь усмехнулся, на этот раз – зло. – И жорики разбежались, на весь город – девять офицеров. Ты, Гизело, в прокуратуру пока не ходи, там даже связи нет. Тебе тут кабинет выделят. Ну что, все? Мгновение я раздумывала. Сказать? Или обойдется? Нет, надо!
– Господин Бажанов! Вы назначаете на эту должность человека, которому предъявлены серьезные обвинения…
– Ты про попов? – Генерал скривился. – Так раскрутили мы это дело! Попов твоих Капустняк убрать велел. То есть не Капустняк… Ну, ты сама понимаешь. Убрать – и тебя скомпрометировать.
Капустняк? А как же фальшивый ордер? Ладно, потом.
– Меня обвинили не только в этом, – осторожно проговорила я. – Мне предъявлено обвинение… в шпионаже.
– Чего?!
Бажанов недоуменно покрутил головой, вздохнул:
– Слушай, Гизело, ты мне голову не морочь! Как работать – так все вы шпионы! Все, катись, сейчас заседать будем. А кстати, ты не на Штаты работала? Может, они дивизию сюда пришлют, а? На весь город – триста сопляков‑курсантов, воюй тут!..
Дивизию? Жаль, нет связи с Девятым. Он ведь обещал боевого слона!

*** 

Меня разместили между френчем и мундиром. Френч был на господине Молитвине, мундир же – на молодом полковнике. Его я не знала.
Судя по петлицам – «сагайдачник», по колодкам орденов – тот еще волк. Хотя по лицу и не скажешь: приятное, с ямочками на щеках. Почти как у Игоря.
Остальных, собравшихся в зале заседаний под масляным ликом президента, я не знала. Президент на портрете выглядел слегка растерянным. Еще бы! Освящать своей особой сборище мятежников! Хотя, это как еще посмотреть!
Итак, никого из собравшихся (кроме шамана во френче) я не знала. То есть из людей не знала. Громила‑кентавр, пристроившийся в дальнем конце покрытого синим сукном стол показался мне знакомым. Уж не он ли торчал у господина Молитвина за спиной, пока шаман смирял тихим словом двух других кентов, рвавшихся в квартиру Залесского? Во всяком случае, борода была очень похожа.
Молодой полковник взглянул на меня с некоторым удивлением и попытался завести речь о погоде. Я только бровью повела. Метеоролог нашелся! Вдобавок передо мной лежали бумаги, много бумаг. Указ № 1400, еще два указа – секретные; решение о создании Комитета Обороны, решения о назначениях, в том числе о моем собственном, план введения особого положения в городе и области.
Все это следовало изучить, да не просто, а с красным карандашом. Я лихо перечеркнула два абзаца в первом же из документов (законы читать надо!) – и остановилась.
Что я делаю?
С точки зрения властей предержащих, я – мятежница.
С точки зрения моих боссов… То есть моих бывших боссов…
Бывших?
Красный карандаш замер, бессильно опустился. У меня нет санкции на такое. Даже если (еще одно чудо Маниту!) мне разрешили «выйти в тираж», мое место не здесь, а где‑нибудь на Антильских островах. Действующий сотрудник должен держаться серой мышкой, незаметно, а уж отставной – и подавно! Не мышкой – землеройкой.
Но что же делать?
Вспомнились отвислые щеки Никанора Семеновича, пропитая рожа Ревенко. Прав Бажанов – крысы! Крысы и сволочи! В указе ничего нет о массовом бегстве работников прокуратуры. Изюмского бы сюда! Володя бы им показал!
Я вздохнула. Нет, бедняга дуб такое не потянул бы. Тут требуется не «голубых» мордой на паркет укладывать. Законы, параграфы. Конституция, толкования Конституции.
Как сказал бы Володя: блин!
Вот уж поистине – блин!
Так что же я тут делаю?
Я покосилась на черный френч. Господин Молитвин был суров и сосредоточен.
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…

Странно, как одежда меняет человека! В рванье да в шапке‑бирке он и в самом деле походил на шамана из чума. Теперь же – хоть на экран, белогвардейцев недобитых играть. Что‑нибудь вроде:
«К чегту, кгасная сволочь! Когниловцы не сдаются!»
Только цвет лица странноватый ‑серый какой‑то, неживой.
А еще – губы. Бесцветные, словно воском покрытые.
Вот он какой, Молитвин Иероним Павлович…

Ладно, если даже алкаши вышли Отечество спасать!
Как бы я написала В очередном докладе? «Ввиду форс‑мажорных обстоятельств…»
Итак, ввиду форс‑мажорных обстоятельств внедренный сотрудник Стрела была вынуждена стать прокурором у мятежников. Почти как Камилл Демулен – Прокурор Фонаря. Вперед, сыны Отчизны милой, мгновенье славы настает!
– Заседание Временного Комитета Обороны объявляю открытым…
Замечталась!
Бажанов уже на месте, золотые звезды сверкают. Интересно, с кого начнем? С полковника? Мятеж все‑таки!
– Госпожа прокурор, вам слово!
Опаньки вам! И чего я им сейчас скажу? «Граждане! Отечество в опасности! Первое – гильотину на площадь!..»
– В связи с этим, – резюмировала я, – Указ № 1400 и два последующих незаконны как нарушающие сразу семь статей Конституции. Даже если Законодательное Собрание их утвердит, они не вступят в законную силу. Предлагаю направить соответствующее заявление в Конституционный суд. Проект будет готов к вечеру.
– Хорошо, – нетерпеливо кивнул Бажанов. – Направляйте! А теперь…
– Погодите! – возмутилась я. – Что значит «теперь»? Теперь, господин временно исполняющий обязанности мэра, будет самое интересное. Из документов, принятых за последние дни, которые я успела просмотреть, четыре полностью незаконны, два – в большей части, не говоря уже о том…
Все‑таки меня выслушали, хотя призрак гильотины явственно проступал над моей головой. Выслушали, согласились, попросили подкорректировать. Корректировщика нашли! Да тут половину выкинуть, оставшуюся – сжечь!..
Я плюнула (мысленно, конечно) и взялась за карандаш.
Речь молодого полковника я слушала вполуха. Мосты, дамбы, путепроводы, подъездные пути, железнодорожное полотно… Запомнилась лишь его фамилия – Старинов – и фраза о «тотальном минировании». От таких слов обычно волосы встают дыбом, но я восприняла их с непонятным равнодушием. А что я хотела? Их танки, как сообщил тот же Старинов, стоят под Белгородом, всего в семидесяти километрах. Танки, колонны с мотопехотой, самоходная артиллерия.
Прозвучало знакомое слово – «Покров». «Покров»! Вот, значит, что они задумали!
Мелькнула и пропала мысль о невероятности происходящего. Невероятного тут мало, точнее, вовсе нет. Это уже происходит. Почему‑то вспомнилось, как мы в колонии смотрели «ящик». Тогда как раз танки шли на Грозный, и мы с подругами бились об заклад на пайку – сколько дней продержатся чечены. Никто не выиграл, самые большие оптимистки загадывали неделю. Потом я повесила над нарами портрет Дудаева – и в очередной раз угодила в карцер. Но ведь Грозный все равно взяли!
– Это не имеет смысла!
Я вздрогнула от неожиданности. Или господин Молитвин чужие мысли научился читать?
Шаман из шалмана медленно встал, поправил френч, рука скользнула к отвороту. Наполеон! Еще бы треуголку!
– Товарищи! Или, если вам угодно, господа… По его лицу скользнула странная усмешка, такая же, как в нашем с ним разговоре о 91‑м годе.
– Я согласился войти в этот ГКЧП исключительно для того, чтобы вы, господа военные,"не наделали больше глупостей, чем может вынести наш город. Что такое ГКЧП, пояснить?
Те, кто был помоложе, переглянулись, но переспрашивать не стали. Молитвин покачал головой:
– Бред, Который вы называете планом «Покров», не имеет смысла. Боюсь, лекция в данном месте и в данное время будет излишней, посему попытаюсь объяснить попроще. Наш город – особый. Это отдельная новая реальность, имеющая нетрадиционные свойства. Одно из них я бы назвал упругостью…
Теперь уже переглянулись все – кроме невозмутимого Бажанова.
Шаман подождал несколько секунд, словно и вправду читал лекцию перед нерадивыми студентами:
– Поясню на примере, господа. Три дня назад ваши, э‑э‑э, коллеги из Соединенных Штатов после известной неудачи «маневров» их флота попытались ввести национальную гвардию в район, подобный этрму. Под предлогом эпидемии. Результат вам известен. Первое – среди национальных гвардейцев началась настоящая эпидемия, причем огромных масштабов. Похоже, там намечается еще одна эпидемия – психическая. Кто‑то пустил слух, что на кладбищах встают покойники. Многие уже это видели, население бежит на север…
Я вздрогнула. Те, что заставили меня увидеть Ад, упоминали о чем‑то подобном. «Янки какую‑то эпидемию придумали – „болезнь легионеров“, что ли? И ничего, съел Конгресс…» Выходит, правда, «большая десятка» благословила «особые меры»! Даже в Америке! Но гладко было на бумаге…
– Второе. У побережья снова начался сильный ураган. Подразделение «морских котиков», пытавшееся высадиться с подводной лодки, было атаковано акулами. Теперь Китай. О том, что происходит в Пекине, вы уже знаете, но сегодня утром сообщили о Тибете. Китайские войска, намеревавшиеся подойти к району Пачанга, очень похожему на наш, полностью отрезаны лавинами. Пошли слухи о нападениях якшей, или йети, или черт знает кого. Дивизия «Великий Поход» погибла почти полностью, якобы будучи атакована всадниками Гэсэр‑хана. Вертолетный полк просто исчез – по слухам, машины провалились сквозь землю или растворились в воздухе. Председатель военной комиссии ЦК сошел с ума…
Присутствующие зашумели. Бажанов нахмурился, пальцы ударили дробью по столу:
– Господин Молитвин! Эти факты нам прекрасно известны. К чему вы ведете? Что наш город будет обороняться сам? Сам по себе?!
– Да. Город будет обороняться сам. Мы можем только одно – не мешать. Все ваши мины вкупе с диверсантами ничего не дадут… Более того, меры подобного толка крайне опасны.
– Одно другому не помешает, – невозмутимо усмехнулся молодой полковник. – А вы не могли бы разъяснить, так сказать, методы этой, г‑м‑м, самообороны? Ее глубину, интенсивность? Ведь у нас ни моря, ни гор!
Молитвин невозмутимо пожал плечами:
– Извольте, господин Старинов. Оборона будет оптимальной. Она будет вестись до той черты, пока город будет сохранять, извините за философский термин, самость. К сожалению, вы правы: у нас – ни моря, ни гор. Аналогичная ситуация сложилась в Индии, в штате Уттар‑Прадеш. Там правительственные войска сумели войти в блокированную зону и начать депортацию населения. Но перед этим они потеряли все танки и приблизительно половину личного состава. Упругость имеет свои пределы, господа. Как и любая оборона. А наш ГКЧП, простите, Комитет, с моей точки зрения, должен в первую очередь озаботиться поддержанием порядка и эвакуацией населения из наиболее угрожаемых районов. Это прежде всего север и центр. Надеюсь, вам все понятно, господа?
Шаман замолчал, но остался стоять, а я вновь почему‑то подумала о его френче. Где только взял? Такого уже не носят лет двадцать!
– Простите, господин Молитвин! – полковник Старинов встал, недоуменно повел головой, словно призывая остальных в свидетели. – Мне лично не все понятно. Я знаю, что такое оптимальная оборона – в обычном смысле. Но то, что вы утверждаете… это, извините… Чем может обороняться город? Как? Мы должны это знать! Иначе выходит вроде того, что нам надо оборонять Диснейленд, а вы предлагаете ждать, пока оккупанты не заблудятся среди аттракционов!
Шаман кивнул:
– Хорошее сравнение, господин Старинов! Заблудятся, поломают ноги, испугаются… Но у нас не Диснейленд. Наша реальность не создавалась людьми (вернее, и людьми тоже, но только на первых порах), у нее свои законы. Город будет сопротивляться до одному ему ведомой черты. Может, до полного уничтожения. А может, до реальной угрозы жизни населения.
– И тогда ваша, так сказать, «реальность» капитулирует? – поинтересовался Бажанов, не поднимая глаз от какой‑то бумаженции на столе.
– Наша реальность, господин исполняющий обязанности мэра. Наша! Да, тогда город капитулирует. А детали… Почти уверен, что у части нападающих начнется «психоз Святого Георгия», особенно у тех, кто будет угрожать жизни населения. А вот у многих из наших сограждан, кто будет действовать в пределах необходимой обороны, этот, всем нам известный психоз исчезнет абсолютно.
– Значит, Первач‑псы им покажут? – бросил кто‑то. – Вот это дело!
Послышался довольный гул. Молитвин поднял руку:
– Я только предположил. Город тоже готовится к обороне. Рискуя забраться в научные дебри, предположу, что в эти дни наша реальность углубляется очень интенсивно, быстрее, чем за все прошедшие годы. Более того, происходит интеграция. Непонятно? Тогда поясню. Многие из вас видели белых обезьян…
И вновь мне стало не по себе. Белые обезьяны, страшный хоровод. Хоровод. Круг Смерти.
– Мне уже приходилось пояснять кое‑кому из присутствующих, что это не совсем обезьяны. На Хоккайдо, у айнов, их называют «коропоки». Между прочим, на севере Хоккайдо существует… существовал район, подобный нашему. Пять дней назад он был без боя занят частями Сил Самообороны, население вывезено. И сейчас там идут взрывные работы. Как видите, тот район не стал обороняться – зато «коропоки» появились у нас. Это – демоны, потомки первых обитателей земли.
– Интернациональная помощь? – ввернул кто‑то. По залу пробежал смешок, но Молитвин остался бесстрастен.
– Может быть. Во всяком случае, никому не советую трогать этих… беленьких.
– Благодарю вас, господин Молитвин. – Ба‑жанов встал, неторопливо повел широкими плечами. – Ваши, так сказать, пожелания мы по возможности учтем…
– Э‑э, погоди, начальник! Пущай Ерпалыч до конца пояснит!
Я только моргнула. Надо же, мотоцикл заговорил! Знакомый мотоцикл! То‑то этот бородач Молитвина «Ерпалычем» величает!
Кентавр грузно приподнялся, кулачищи ткнулись в синее сукно:
– Ты, Ерпалыч, не смотри, что они тут все молчат. Ни хрена здесь никто не понял! И я не понял! Выходит, чего, наш город – разумный, что ли? А если разумный, так поговорить бы с ним!
По залу прошел легкий гул. Я покосилась на шамана. А ведь действительно, устами китовраса истина глаголет!
– В какой‑то мере это верно, – Молитвин задумался, бледные губы сжались. – Сейчас… Сейчас это разум младенца, поэтому вести переговоры будет несколько затруднительно. Однако вскоре такая возможность может представиться. Я ответил на ваш вопрос, Фол?
Ага, точно! Мотоцикл марки «Фол», помню! Кентавр почесал буйные кудри, хотел что‑то сказать, но не решился.
– Продолжим! – Бажанов переложил бумаги на столе, окинул взглядом собравшихся. – Переходим к вопросу о продовольственном обеспечении…
Кабинет мне выделили на втором этаже, окнами на площадь. Баррикада у входа росла, матерела на глазах. С грузовиков сгружали мешки с песком. Я взглянула на небо – белые полосы, виденные мною утром, исчезли/но поверх них весело тянулись новые. Эти тоже не теряли времени даром. Походя подумалось, что полеты над городом запрещены, есть даже специальное постановление – правительственное. Я попыталась вспомнить его номер, но махнула рукой. Какое уж тут постановление! A la guerre, как известно…
В кабинете оказался стул, стол, электрический чайник, дисковый телефон (без проводов) и компьютер – пожилая «семерка», такая же, как у меня дома. Небогатый инвентарь у Прокурора Фонаря! Ладно, вначале телефон. Проводов нет, гудок странный, визгливый – но работает.
Из одиннадцати районных прокуратур откликнулись три. В двух – по трое сотрудников, в третьей – только сторож. Наше четырехэтажное здание молчало. Значит, сбежали все. Наверное, в эти минуты Никанор Семенович докладную строчит – ужасы здешние описывает. И Джека‑Потрошителя помянет, что персонально работников прокуратуры ел да на рога поднимал, и белых обезьян, которые лично Никанора к царю преисподней Яме тащили – не дотащили.
Я положила трубку, задумалась и уже без всякой надежды позвонила в горотдел. Как там сказал Бажанов? Девять офицеров на весь город?
Как ни странно, жорики откликнулись сразу:
– Дежурный по городу старший сержант Петров слушает!
Не может быть! Ай да буян!
– Ричард Родионович? Это Гизело, из прокуратуры.
Молчание, затем изумленное:
– Эра Игнатьевна? Слушаю вас, госпожа старший следователь!
– Увы, нет, – вздохнула я. – Назначена прокурором города – исполняющей обязанности. Как там обстановка?
Опомнился Петров на удивление быстро, и через пару секунд из трубки полилось привычное: организация дежурств, сводка происшествий, назначения. То есть, конечно, привычного оказалось мало. Из офицеров‑жориков в городе осталось хорошо бы девятеро – трое; все вакансии временно заполнены сержантским составом, организовано патрулирование силами граждан кентаврийской национальности, подготовка к эвакуации в разгаре, многие жители уходят сами, особенно из северной части города, в связи с чем все резервы направлены на охрану дорог и организацию движения.
Зато радовали сводки. За исключением двух корявых попыток разграбить пустые квартиры, больше происшествий не было. То ли местная шпана затаилась, то ли попросту из города рванула. Вместе с прокуратурой.
– Ясно, – подытожила я. – А как там ваш друг? Крайцман который.
Сводку по Малыжино я еще не видела. Да и успели ли ее вообще составить?
Трубка молчала, затем послышался тяжелый вздох:
– В госпитале Фимка. Кома у него, вывести не могут. Был у него утром. Тетя Марта… То есть гражданка Крайцман седая вся, не узнать.
Расспрашивать не стала. К сожалению, бедняга Изюмский и жертвы там, в подземелье, оказались не единственными, кому не повезло в тот страшный день.
С телефоном было покончено, и я занялась бумагами. Разобраться в этой (черт ногу сломит!) правовой самодеятельности господина Бажанова оказалось мудрено. С запросом в Конституционный суд дело тоже не ладилось – требовались точные ссылки на кучу законов. Я включила компьютер. Модем в нем имелся, старенький, на 57.600, но – сойдет. Кабель нашелся в ящике стола. Подсоединить его к телефону без проводов и начертать знак соединения было делом одной минуты. Если сработает…
Сработало! Я нырнула в бездонный омут Интернета – и мигом забыла о сервере Конституционного суда, куда первоначально целилась.
Мир гудел. Нет, не гудел. Это слово слишком слабо передавало то, что доносилось со всех концов. Вопрос об импичменте президента США, попытка военного переворота в Индии, смертники‑камикадзе атакуют императорский дворец в Токио, всеобщее восстание на Тибете во главе с далай‑ламой Тензином Гьяцо XIV, престарелым лауреатом Нобелевской премии мира; еще одна попытка импичмента – но уже нашего президента. Нижняя палата категорически отказалась утвердить Указ № 1400…
Что ж, как аукнулось… Но, увы, это оказалось не все.
…Пандемия «болезни легионеров» в пяти" штатах США, чудовищной силы ураган у берегов Китая, остров Окинава под ударами цунами, саранча в Бразилии, Амазония исчезла под волнами, землетрясение на юге Франции, в Марселе – тысячи жертв и тоже опасность эпидемии…
Я отвела глаза от страшных сводок. Стихия? Увы, нет. Даже я способна понять такое. Мы, люди, переступили границу. Второе Грехопадение, как сказал бы несчастный отец Александр. Неужели он оказался прав?
Или это – только начало?
«И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»
По экрану медленно переливались цветные сполохи, а за окном уже чернел ранний мартовский вечер. Затылок ныл, не помогли даже таблетки пенталгина – две подряд. Все, что можно сделать, – сделано. Прокурор Фонаря потрудилась на славу. Запрос лежит в Конституционном суде (как выяснилось, третий за последние четверо суток), бажановские бумаги приведены в относительно божеский вид, изловлены двое мальчишек‑практикантов и назначены моими заместителями (посмеяться бы, да не смешно!).
Пора домой.
Домой?
В пустую квартиру? к сиротливой колоде одноразовых иконок на кухне? к микрокомпакту с записью, над которой я давно устала плакать? И к дамоклову мечу. Нет, не мечу – гильотине, чей треугольный стальной нож тихо холодит шею отставного (отставного ли?) сотрудника Стрелы.
Ну уж нет!
Лучше ужасный конец – чем ужас без конца.
Прав Гете, прав!
Компьютер!
«Паутина».
«Паутинка, паутинка! Покажи скорей картинку!»
Поехали!
Оба мои сервера (и основной, и резервный) не откликались. Иного я и не ожидала, сервера – обычные «лягушки»‑роутеры; настоящие адреса ни мне, ни другим сотрудникам ни к чему. Я уволена, «лягушки» сменили кожу. Остается третий сервер, последний. Вообще‑то мне о нем знать не положено, к тому же это не «лягушка» – настоящий. Ну‑ка, ну‑ка! Какой там URL?..
Пробуем!
Через полчаса я выключила компьютер и устало закрыла глаза. Бесполезно. Меня там не ждали. Login, password… Логин‑то мой сервер «съел», но откуда мне знать пароль? Дверь заперта, надежная стальная дверь, стучись хоть лбом – внутри и не услышат.
Наверное, так чувствует себя нищий зимней ночью возле входа в ресторан. Или Робинзон, провожающий взглядом корабль, не пожелавший пристать к острову.
Все?
Под окном раздался нестройный крик. Я выглянула наружу. Ну конечно, камлают! Баррикада готова, батюшка уже освятил, теперь Тех‑ник ячменной мукой посыпает, а остальные руками, машут, дабы стояло прочнее. А вот и журналисты! Откуда только взялись, репортеришки?
А что, если?..
Мысль вначале показалось дикой, потом опасной и под занавес – на диво простой.
Я сняла трубку.

*** 

Тот, кого мне прислали, не вызывал доверия. Во всяком случае, сей краснорожий дядька в зеленом ватнике менее всего ассоциировался с чудо‑хакером. Выслушав мой сбивчивый рассказ и мельком взглянув на номер, он долго мычал, скреб небритый подбородок и (наконец!) заявил, что без «гроблинов» в этом деле – никак.
Спорить я не стала. «Гроблины» – так «гроблины». Почему‑то подумалось об упырях. Вот щелкнет сейчас господин Тех‑ник пальцами, и соткется из тумана их сиятельство граф Влад Цепеш Дракула с паролем в белоснежных клыках…
Обошлось без Дракулы. Дядька сходил в буфет, принес две банки кока‑колы и принялся шаманить. Я отвернулась, дабы не смущать. Поглядел бы на меня Игорь! То‑то б посмеялся! Посмеялся‑а следом и статью бы написал. Что‑нибудь вроде «Кока‑кола как элемент компьютерной магии».
Куда там культу «карго»!
За моей спиной зашипело. «Гроблины»? Я обернулась, но таковых не обнаружилось. Шипел Тех‑ник – истово, словно очковая кобра в брачный период. Я только вздохнула.
Наконец шипение прекратилось, после чего дядька самым равнодушным тоном предложил мне «включать машинку», на прощание посоветовав: «Якщо надто завырують – рэсэтом клятых!» Внезапно я почувствовала себя в положении ученика Бэкона. Тот тоже «гроблина» вызвал. И не он один. Как говорится, homofuge. Ладно! Прости, Троеручица! Нужный сервер по‑прежнему молчал. Я ткнулась, заработала еще один синяк на лбу. Без толку! Ну, Тех‑ник, погоди!
Я представила, как тыкаю дядьку носом в непробиваемый «пассворд» с последующим допросом по поводу качества кока‑колы, заранее озлилась…
…И ахнула.
На экране возник чертик.
И Как Дракула из тумана.
И Маленький, черненький, ушастенький.
Батюшки светы!
И пока я судорожно вспоминала все, что знала о белой горячке и злокозненных компьютерных вирусах, чертик деловито осмотрелся, сунул два пальца в рот.
Из динамиков послышался переливчатый свист.
Я перекрестилась.
Чертика скрутило судорогой, последовал укоризненный взгляд. Затем – снова свист, следом за чем ушастый покрутил пальцем у виска (явно по моему адресу), отвернулся.
– Hey, diddle, diddle!..
Я обреченно вздохнула. Поет! Ни слуха, ни голоса… Лючано, блин, Паваротти!
Чертиков стало три.
Я моргнула.
И Десять!
– Hey, diddle, diddle!
Когда ушастые заполнили экран, я малость пришла в себя. Стало быть, «гроблины». Чертями я их, конечно, зря назвала – ни копыт, ни рогов, ни хвоста, зато уши! И гребень вдоль спины!
– Работать будете?
Вся компания на миг замерла – и сразу из динамиков послышалось то, что наши переводчики американских фильмов обычно передают расхожим выражением «черт побери!».
– Ясно…
Вспомнился дядька. Палец лег на «reset».
– Hey…
Ушастая компания замерла.
– No! No! Ple‑e‑ease!
Броуновское движение прекратилось. Ушастые собрались в кружок, пошептались. Один махнул лохматой лапкой:
– Ahoy!
– Ahoy! – дружно отозвались остальные. И мигом на экране возник забор,
Кирпичный.
Кирпич был крупный, ярко‑красный, явно заморского происхождения. Сбоку пристроилась калитка – из блестящей стали, с огромным висячим замком.
– Ahoy! Ahoy!
Я решила ничему не удивляться. В конце концов, почему бы среди прочих хакерских программ не написать и такую? С «гроблинами». Правда, в тех же американских фильмах этих ушастых зовут слегка по‑другому…
Ушастые работали. Вся компания, держа в руках маленькие щеточки, лазила вдоль забора и во весь дух драила кирпичи.
– Ye!
Один из чертиков радостно подпрыгнул, лапа указала вниз. В заборе медленно проступил круглый лаз.
– Ye! Ye!
Лазов оказалось два.
Я не успела опомниться, а вся компания уже суетилась возле образовавшихся отверстий. Каждый ушастик держал в лапах нечто, напоминающее посылку или пакет. Пакеты были. Перевязаны цветными ленточками. Один из «гроблинов» прижал пакет к животу и скользнул в лаз.
– Hey, diddle, diddle!
Ушастые один за другим исчезали за забором и быстро возвращались обратно – уже без пакетов. Работа шла быстро. Пакет – лаз – назад, пакет – лаз – назад…
– Ye‑e‑e!
На экране произошли изменения. После очередной порции пакетов забор еле заметно дрогнул – и сквозь отверстия начало вываливаться что‑то, напоминающее скрученные свитки. Ушастые с визгом расхватали добычу…
– Root!Root!
Вся компания выстроилась кружком, самый ушастый и гребенчатый встал посередине. Палец с длинным когтем уткнулся в грудь кому‑то из «гроблинов» напротив:
– One‑two! Freddie waits for you!
Считалочка кончилась быстро. Одного из ушастых вытолкали вперед.
– Root! Root! Root!
Бедняга «гроблин» ссутулился, опустил голову. На его спине начала медленно проступать надпись «ROOT». Десятки лапок дружно подтащили его к лазу. Мощный пинок – и ушастый уже за забором.
Шли минуты. Я ждала, мои веселые помощнички – тоже. Кто‑то вполголоса напевал «Неу, diddle, diddle!..»
Но вот забор еле заметно сотрясся. Появился лазутчик – чуть живой, на полусогнутых. В зубах он держал посылку, напоминающую…
…Напоминающую маленькую неоновую рекламу‑светящееся слово…

PASSWORD

Все еще не веря, я хотела протереть глаза, но ушастики, проорав нечто труднопонимаемое, весело строились – в три шеренги, по росту. Послышался знакомый залихватский свист.
– Glory, glory, hallelujah!
– Glory, glory, hallelujah!
Вся шайка‑лейка, высоко вздымая босые лапы и чеканя шаг, церемониальным маршем уходила за срез экрана. Слово «Password» росло, наливалось огнем…
И тут все сгинуло. Передо мной был знакомый экран, запертый сервер…
То есть уже не запертый…
Не может быть!
Ура! Ура и аллилуйя!
Набирая личный код, я вдруг сообразила, что так и не поблагодарила моих чертенят. Оставалось надеяться, что в буфете еще есть кока‑кола.
«Всем! Я Стрела! Прошу отозваться и выйти на связь».
Там, в неведомой дали, молчали. Я кожей чувствовала это молчание – настороженное, изумленное. Наконец медленно, словно нехотя, по экрану поползли слова.
«Назовите факт из своей биографии, не упоминавшийся в ваших докладах».
Я не удивилась. Странно, что они вообще откликнулись.
«Стрела – всем. После смерти „Паникера“ мне предлагали работу в центральном аппарате – в секторе „Омега“. Со мной говорил пожилой человек со шрамом на левой щеке».
Тогда я отказалась. Не хотелось никого из них видеть. А потом жалела. Кажется, загадочная «Омега» – обыкновенный архив.
И вновь молчание. Там думали. Хорошо, если бы среди них оказался Девятый…
«Третий – Стреле…»
Кто?! Какой еще к черту!..
«…Где вы сейчас? Нуждаетесь ли в немедленной помощи?»
Удивляться я решила потом. Надеюсь, под помощью загадочный Третий не имеет в виду визит «чистильщика» с «набором Стишинского» (парабеллум, в котором вместо пуль – капсулы с цианидом)?
"Стрела – Третьему.
В немедленной помощи не нуждаюсь. Нахожусь в здании городской администрации (бывший обком). Назначена прокурором города. Осталась без связи".
Ответ на этот раз не заставил себя ждать:
"Третий – Стреле.
Сеанс связи завтра, в 9.30 утра через этот сервер. Храни вас Господь, Стрела!"
И вновь я не успела сказать «спасибо».

4

Напрасно я собиралась домой. Меня не пустили. И никого не пустили – Бажанов распорядился не выпускать «комитетчиков» из здания. Я получила ключ с номером «2‑12» от загадочного «КЛО», оказавшегося всего‑навсего «комнатой личного отдыха», расположенной отчего‑то в подвале – окошко под потолком, диван, умывальник в углу, старенький телевизор на тумбочке с жестяным номером на боку, антикварная электропечь с открытой спиралью.
А в полночь прилетели самолеты.

Среда, третье марта

Капитаны или боги? * Репродукторы ожили* «Братва» уходит на фронт* Я – Двенадцатый* Силами одного парашютно‑десантного* У меня есть, за что умирать * Подснежник 
Стекла мелко дрожали. За окном стоял рев, затем послышался грохот…
Я поставила на электропечку джезву с кофе. Малиновая спираль неярко светилась в темноте. Руки слегка подрагивали – в такт стеклам. Дважды меня звали в бомбоубежище, но я решила остаться. Я и так в подвале, а это еще не война. Гаврики за окном просто хулиганили – снижались, носились на бреющем почти над самыми крышами, переходили звуковой барьер. Противно до невозможности – но не смертельно. А если и вправду решат ударить, то бомбоубежище не спасет. Бывала я в нем – старое, полувековой давности, построено с расчетом на пятисоткило‑граммовки.
Площадь за окном тонула в темноте. Последний прожектор потушили час назад. Береженого, как известно…
Стук в дверь я услыхала не сразу. На часах – половина второго. Опять в бомбоубежище? Не пойду!
– Д‑добрый вечер, Ирина! То есть, к‑конечно, доброй ночи!
Я вскочила, замерла. Маг? Здесь?!
– Извините, все м‑магазины закрыты, достал только тюльпаны…
Игорь улыбался, и даже темнота не могла скрыть ямочку на его подбородке.

Я опомнилась, взяла букет, пальцы коснулись его руки…

– Игорь! Вы с ума сошли! Вам надо немедленно… Немедленно…
Сзади послышалось шипение, и я с запоздалым сожалением вспомнила о кофе. Игорь провел рукой по лицу, устало вздохнула
– Если вы н‑намекаете на эвакуацию, то н‑не желаю – и конец! П‑попросился сюда, мне не отказали. В‑вакансий, похоже, много.
Кофе было поздно спасать, цветы – некуда ставить. Я заметалась по комнате…
Громыхнуло – совсем близко. Жалобно звякнуло стекло. Какой‑то ублюдок перешел звуковой барьер прямо над нашей крышей. Меня шатнуло, тюльпаны рассыпались по полу – и сразу его рука поддержала меня под локоть.
– Сегодня б‑бомбить не будут. Министр обороны заявил, что это, так сказать, п‑показательные полеты. Давайте п‑просто посидим!
Его плечо было совсем близко. Я осторожно протянула ладонь, коснулась его пальцев. Игорь вновь улыбнулся:
– Н‑ничего, ничего! Скоро улетят, у н‑них, мерзавцев, керосина мало.
Отвечать я не стала. Какое мне дело до всей этой сволочи? Сероглазый Маг рядом, его ладонь касается моей. И даже свет включать не надо. Светомаскировка!
Это продолжалось долго, целую вечность. Нет, не продолжалось! Время остановилось, застыло, словно вода в старом болоте. Грохот, рев, звон стекла – и моя рука в его руке. Я могла лишь молиться, чтобы керосин в баках не кончался, чтобы подлец‑министр прислал сюда новые эскадрильи…
Тишина упала внезапно – как двухтонная авиабомба. Игорь осторожно отнял руку, встал. Я разочарованно вздохнула и принялась поднимать тюльпаны с пола.
Взгляд скользнул по циферблату. Без пяти два. Неужели прошло всего полчаса? Какая короткая вечность!
Да, вечность кончилась. Я вновь взялась за кофе, Игорь принялся пересказывать последние новости. Я почти ничего не понимала – просто слушала его голос. Лишь однажды меня дернуло: Маг упомянул знакомые имена. Вчера в столице, на кладбище Донского монастыря, хоронили отцов Николая Рюмина и Александра Егорова…
А я даже не помолилась за них – новопреставленных! Неужели еще и этот камень на душу? Если бы не я, кто знает, может, и не было бы этих страшных похорон?
Настала очередь рассказывать мне. Да только о чем? Будни нашего «ГКЧП» (как выразился бы шаман Ерпалыч) – материя скучная. Разве что о самом господине Молитвине? Игорь – фольклорист, ему интересно будет.
Я не ошиблась. Маг слушал внимательно, не пропуская ни слова. Даже на кофе, столь кроваво сваренный (без всякой вышней помощи!), внимания не обратил. Потом задумался. Затем попросил кое‑что повторить,
– Умно! – наконец проговорил он. – Ох, неглуп г‑господин шаман!
– Кофе! – рискнула напомнить я. – Игорь, я очень старалась!
– К‑конечно! Конечно!
Маг сделал большой глоток, но, кажется, даже не почувствовал вкуса.
– Неплохое д‑дополнение к теории Олд‑Шмуэля. Не рассказывал? Расскажу обязательно – п‑попозже. Только сказавши «алеф», господин Молитвин решил не упоминать «бейта». А ведь это очевидно!
Игорь встал, чуть не перевернул ашку, пальцы щелкнули:
– К‑конечно! Если допустить, что город… То есть не город, а н‑новая реальность в какой‑то мере ощущает себя… То… Вы понимаете, Ирина? В эту минуту он был особенно красив. Человек думал. Умный, сильный человек – с маленькой ямочкой на подбородке.
– Это очевидно! Ст‑тарина Гегель понял это еще два века назад! Абсолютный Д‑дух ищет воплощения! Ему нужен человек! Разум! Так сказать, к‑капитан корабля! Поиск, к‑конечно, будет долгим, методом проб и ошибок, затем – адаптация, она т‑тоже будет нелегкой. Но!.. Вы понимаете, Ирина?
– Кажется, да.
«…Сейчас это разум младенца, поэтому вести переговоры будет несколько затруднительно. Однако вскоре такая возможность может представиться…»
Вот что имел в виду шаман!
– Этот человек, Ирина, сможет не т‑только частично контролировать ситуацию, но и в какой‑то мере направлять ее! Значит, тогда… За последние дни в м‑мире было атаковано один‑надцать районов, подобных нашему. Отбились п‑пять. Отбились п‑потому… Потому что т‑там уже были, так сказать, «капитаны»!
Отбились? Цунами, эпидемии, лавины…
– Это не капитаны, Игорь! Это – боги! Вспомнилось: темное подземелье, недвижное тело на старом надгробии с изуродованными ангелочками.
«…Мы еще встретимся, старший следователь Гизело! Встретимся – но уже не здесь. Мое царство скоро будет всюду!..»
Выходит, Капустняк – или тот, что назвался Капустняком – тоже решил эту нехитрую задачку? Только бандит не стал ждать, пока Город его отыщет. Он вызвался сам.
Я ВОЗЬМУ САМ – как в одном старом романе. – Б‑боги? – Игорь задумался. – Скорее, хранители п‑печати. Так сказать, Легаты. К‑как у Иоанна Богослова, помните? И снял т‑такой‑то по счету Ангел Печать…
Я помнила. Ангел снимает Печать… Армагеддон уже прошел, последние уцелевшие бегут, спасаясь от Железного Посоха…
«И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»
– Так что же это, Игорь? Конец? Всем нам?. Я посмотрела в черное окошко под потолком и внезапно почувствовала себя под сводами склепа.
– Н‑нет!
Его рука дотронулась моего плеча. Склеп исчез.
– Это новый мир. И н‑нам здесь. придется жить. А с вами, Ирина, н‑ничего не случится. Честное с‑дово! Я не позволю!..
Теплая ладонь коснулась моих волос. Я сдержалась – не разревелась, не кинулась ему на шею. И не скромность помешала, не конспирация, будь она трижды!..
Просто я вспомнила.
Мне уже обещали это. Давно, так давно, что я успела забыть. Саша рассказывал мне древнее предание своего народа. Странного народа, считающего себя потомками ангелов.
…Конец света наступит, когда придет на землю Вечноживущий Владыка и соединятся вместе Четыре Реликвии, потерянные в далекие века. И тогда потомки ангелов снова станут Светом. «Эхно лхаме» – будут как Свет. Все – живые и мертвые.
Трудно сказать, верил ли Саша. Может, и верил. Ведь показывал же он мне фотографию. Мессии – Владыки Вечноживущего! А мне стало смешно – и немного обидно. Саше хорошо, он станет ангелом!
И тогда он сказал – спокойно, без тени шутки.
Он не оставит меня. Меня и нашу дочь. Он вернется. За мной. За нами. Ангелом, светом – вернется. Вернется – и поможет.
Теперь ты, наверное, ангел, Саша!
Только тебе больше не вернуться.

Сразу с колоколенки, весело чирикая,
В грудь слетели пташечки…

2

Первый взрыв прогремел ровно в шесть. То есть уже потом я узнала, что это взрыв. Вначале подумалось о непрошеной мартовской грозе, затем – о ночных самолетах. И лишь дежурный по телефону поспешил успокоить: «наши».
Бойцы молодого полковника занялись делом.
«Покров» начался.
Взрывы гремели все утро – то отдаленные, то близкие, совсем рядом. А затем по площади повалили беженцы – в автобусах, автомобилях, просто пешком. Огромная толпа молча шла прямо по мостовой. Ни крика, ни ругани, даже дети не плакали. Кентавров – ни с повязками патрульных, ни обычных – я не заметила; зато обезьяны оказались тут как тут. Белые твари неслышно скользили почти под самыми ногами уходящих. Никто не обращал на них внимания, словно «коропоки» были столь же привычны, как и пропавшие начисто бродячие псы.
Люди и обезьяны молчали, зато ожили репродукторы, наплевав на отсутствие антенн и проводов. Каждые десять минут из черных раструбов доносилось однообразное: «Постановление Временного Комитета Обороны… Основные маршру ты организованного выхода населения из города… Октябрьский район – Змиевское шоссе по направлению к населенному пункту Змиев… Дзержинский район – Изюмское шоссе…»
В городском управлении ничего толком рассказать не могли. Новый дежурный, на этот раз лейтенант, посетовал на нехватку сотрудников и плохую проходимость грунтовых дорог возле Балаклеи. В ранней мартовской грязи вязли не только легковушки, но и всепроходимые кенты.
Итак, эвакуация. Эвакуация, решение о которой мною не визировалось и даже не читалось. Хороши порядки!
Я вновь засела за телефон, но текста постановления достать не удалось. Карту города искали – не нашли. Дежурный на проходной на мои вопросы лишь разводил руками. Оставалось разозлиться и потребовать машину, чтобы увидеть все происходящее своими глазами. Первое удалось, второе – нет. Машин тоже не оказалось, в придачу приказ не покидать здание оставался в силе.
Будь я и в самом деле Прокурором Фонаря, то гильотина заработала бы немедленно, причем с частотой газонокосилки. Но мне, бодливой, Бог рогов не дал, а посему довелось смириться и идти разбираться лично с Бажановым. В его кабинет меня попытались не пустить, но тут сильно пригодился опыт общения с господином Ревенко. Мой рык сорвал секретаря с места и впечатал в стену. Хотелось поддать ногой дверь, но створки отворились – сами.
Обдумывать это очередное чудо не оставалось времени.
Бажанов был в кабинете не один. У громадного стола, за которым восседал трехзвездный генерал, пристроился мотоцикл системы «Фол» (не узнала, если бы не встрепанная борода) и некто стриженный «ежиком», мне покуда неизвестный.
На мое появление никто не обратил внимания. Сообразив, что чины отменены, я, не дожидаясь приглашения, подсела к столу. Бажанов чуть покосился в мою сторону, но смолчал. Исполняющий обязанности был занят – внимал мотоциклу.
– Оно не успеть, начальник! – басил господин Фол, тыча пальцем в расстеленную на столе карту (нашлась‑таки карта!). – Ну никак не успеть! Дороги – дрянь, улицы сам знаешь какие, кое‑где и лед не сошел. Ежели через Выворотку только… Детей на себя погрузим и баб, которые женщины, тоже на себя. Через Выворотку быстро будет! С нашими старшинами я договорился, они согласные, препятствовать не станут… А мужики своим ходом по Лицу пойдут!
– Покажите! – Бажанов склонился над картой.
Пока генерал с мотоциклом обсуждали проблемы эвакуации через загадочную Выворотку, я, кое‑что мотая на ус, присматривалась к «ежику». Кого‑то он мне очень напоминал. Короткая стрижка, оранжевый пиджак, цепь на брюхе…
Господин Фол, утряся вопрос о Выворотке, укатил, забыв попрощаться. Генерал повернулся ко мне:
– А тебе чего, Гизело? Скучно?
– Решение об эвакуации, – как можно спокойнее проговорила я. – Если не ошибаюсь, я его не визировала?
Бажанов удивленно моргнул" затем внезапно рассмеялся:
– Ну, законница! План эвакуации города, да будет тебе известно, был утвержден еще в 1955 году и пересмотрен в 92‑м. Показать? Я лишь вскрыл Красный пакет. А уж тут мне твоя санкция – до печки. Постановление есть такое, от 5 мая 2002 года: «в случае стихийных бедствий, массовых эпидемий и прочих обстоятельств, требующих…» Помнишь?
– И все равно, – вздохнула я. – Моя подпись нужна. Сами назначили!
В этот миг я показалась себе невероятной занудой, причем далеко не впервые
– Подписывай!
Я черкнула пером по бумаге. Бажанов невозмутимо кивнул:
– Вот так! Значит, вывозим население из северных районов и центра. Юг – Баварию, Основу, Новые Дома и Восточный – пока не трогаем. Там – по возможности. Все?
– А этот? – ничуть не смиренная, я кивнула в сторону «ежика». – «Братков» коллекционируем?
«Браток» заерзал в кресле, и я поняла, что не ошиблась.
– Этот? – Бажанов хмыкнул. – А ты сама послушай! Говорите!
«Ежик» неуверенно оглянулся, вздохнул:
– Ну, это… Бугор маляву передать велел. На словах. Тока ты, начальник, не сбивай, а то сам собьюсь… Ну, в общем, пацаны автобусы конкретно подгонят – в Безлюдовку и на Рогань. Тыщи две сопляков реально вывезем. Кого – в Крым, понятно, кого в Болгарию. И три состава мы еще вчера притаранили – на Леваду и на Балашовку. Бугор сказал: детей брать и баб, которые с сосунками. Харч у нас есть, ксивы справим. Пусть кто‑то из ваших с нами поедет, чтоб с «корочками» был. Да хоть госпожа Гизело, пацаны ее знают, и Бугор знает!
Бажанов покосился в мою сторону.
– «Корочки» я вам обеспечу, – кивнула я. – Пошлю с вами парня и десяток жориков с рациями. А то заблудитесь, знаю я вас!
– Обижаешь, начальник! – привычно вздохнул «ежик».
– Могу, – пообещала я, и «браток» тут же увял. Видать, и вправду обо мне слыхивал.
– Заодно предупредим областные и городские власти по пути следования. А Бугру, то есть господину Лукьяненко, передайте, что мог бы и сам остаться. Спортсмен все‑таки!
«Ежик» потупился, неуверенно пошевелил пальцами:
– Так, блин, мы ему тоже говорили! Наш ведь город! Чего мы, неродные, что ли? Жить ведь нам здесь! Ну, ничего, полсотни братанов осталось, мы этим, извиняюсь, сучарам…
– Гранатометы выдать? – хмыкнул Бажанов, тоже сообразивший, что к чему.
Оранжевый пиджак смутился окончательно и поспешил ретироваться.
– Видала? – начал было генерал, но тут дверь вновь отворилась.
– Разрешите?
На пороге стоял «сагайдачник» в знакомом камуфляже, а рядом с ним – весело улыбающийся розовощекий гражданин.
В наручниках.
– Та‑а‑ак! – Бажанов медленно встал. – Познакомься, Гизело! Малыжинский Калиостро. Малыжино не забыла еще, а?
Малыжино? Я невольно вскочила, шагнула вперед. Нет, этого розовощекого видеть не приходилось.
– Он у них, Гизело, главный штукарь был.
Сам сдался – умный, подлец!
– Николай Эдуардович! Можно просто Лель, – чарующе улыбнулся штукарь, сделав попытку поклониться, но был схвачен бдительным «сагайдачником» за ворот.
– Ладно, Гизело, иди! Пора уже. А я пока с этой Лелью поручкаюсь.
Я быстро взглянула на часы. 9.15. И вправду пора.
На прощание штукарь Лель вновь одарил меня улыбкой. Настолько очаровательной, что я пожалела о пропавшем неведомо где браунинге.

3

"Третий – Стреле. № 1.
1. Приносим извинения за известные вам обстоятельства, возникшие не по нашей вине.
2. Просим остаться в городе до окончания событий. Ваши наблюдения представляют огромную ценность. После завершения обороны (вне зависимости от ее результатов) уходите по каналу «Проба» или самостоятельно.
3. По возможности постарайтесь защитить и вывезти из города Молитвина Иеронима Павловича.
4. Рад сообщить, что после возвращения из отпуска вам будет предоставлена новая работа. Отныне ваш псевдоним – «Двенадцатый». Поздравляю!"
Такие послания следует обдумывать не торопясь. Но неведомый мне босс ждет. О чем спросить? О «новой работе»? Еще рано, вот стану «Двенадцатым», тогда уж… А забавно выходит! Ба‑а‑альшимначальничком буду! «Бугром»!
"Стрела – Третьему.
Спасибо за поздравления. Поясните пункт 1. Совершенно сбита с толку".
Третий ответил не сразу. И в этом молчании мне почудилось смущение. Кажется, и мой новый босс не все понимал до конца.
"Третий – Стреле.
Были введены в заблуждение сообщением о гибели внедренного сотрудника Стрелы…
Что‑о‑о?!
…К счастью, вашей дочери сообщить не успели. Еще раз приносим извинения. Обратите внимание на высылаемый документ".
В маленькой комнате внезапно стало очень жарко. И душно. А может, холодно, не разобрать. Но все равно – душно.
На экране медленно проступал белый четырехугольник. Фотография?
…Мертвая женщина – страшная, с искаженным последней мукой лицом – лежит на цементном полу…
Я закрыла глаза.
Господи!
А если бы Эмме показали такое?
Когда я наконец смогла взглянуть на экран, жуткое видение исчезло, сменившись привычными строчками:
«Сами понимаете. Как правило, после такого живут долго. Желаю успеха! До встречи, Двенадцатый!»
Ответить я не успела. Да и что тут ответишь?
Долго будете жить, Двенадцатый!
Но…
Но ведь чудес не бывает?
Девятый! Где же ты, Девятый?
…Добрый дедушка сидит в «вольтеровском» кресле, длинные красивые пальцы застыли на подлокотниках. Добрый дедушка почему‑то сердится на свою неразумную внучку…

4

Сегодня полковник Стариновне улыбался. Молодое лицо сразу стало старше, на скулах обозначились резкие складки. Этой ночью ему явно не довелось спать.
– В настоящее время, господа, начальный этап плана «Покров» полностью выполнен. На подступах к городу взорвано и разрушено двадцать три объекта…
– Включите спутник! – негромко бросил Бажанов оператору, пристроившемуся у пульта.
В это утро наш «ГКЧП» собрался не в зале на втором этаже, а под землей, в старом, еще обкомовском, бункере. На стене алел вымпел «Победителю конкурса по противопожарной безопасности», на противоположной – супил густые брови некто неведомый, с пятью маленькими звездочками на черном пиджаке. Несмотря на вымпел и пятизвездочный портрет, «начинка» бункера оказалась вполне современной. Даже связь со спутником. Интересно, откуда у нас спутник?
Экраны мигнули, и тут же по залу пробежал негромкий смешок. Улыбнулась и я – знакомый ушастик корчил рожу, демонстрируя нам длинный фиолетовый язык. Оператор покачал головой, рука потянулась к какой‑то кнопке. «Гроблин» поспешно отскочил в глубь экрана, вытянулся по стойке «смирно», черная лапка взметнулась к невесть откуда взявшейся на ушастой голове офицерской фуражке. Щелкнули босые пятки – и в тот же миг экраны ожили.
Смех стих – об ушастом проказнике мгновенно забыли. Зато улыбнулся Старинов, любуясь делом рук своих.
…Взорванный мост. Возле него – колонна танков, солдаты курят, сидя на броне и поглядывая в яркое весеннее небо…
…Тоже мост, и тоже взорванный, но на этот раз вокруг него суетятся десятки маленьких фигурок. Огромный кран держит в «клюве» кусок решетчатой фермы…
…Участок железной дороги. То есть бывший участок – ни рельсов, ни шпал, ни насыпи. Грустная морда тепловоза безнадежно смотрит на это безобразие. Рядом – солдаты. Тоже курят, кто‑то лежит на расстеленной прямо на сырой земле шинели…
…Шоссе. Здесь уже справились. Колонна танков неторопливо ползет вперед, в кювете – перевернутый грузовик…
…Городок. Или поселок – не разберешь. Посреди маленькой площади – громадная яма, из которой торчит пушечный ствол…
Старинов молчал, давая нам возможность осмыслить виденное. В маленьком зале стояла тишина. Сидевший прямо на полу под портретом бровастого Фол довольно ухмылялся. Господин Молитвин, напротив, вовсе не смотрел на экраны. Мне даже показалось, что наш шаман дремлет.
Наконец полковник заговорил снова:
– Хочу напомнить, господа, что начальная стадия плана «Покров» предусматривает лишь пассивную оборону. О взрывах заранее предупреждается местное население и противник… То есть, извините, федеральные войска. Все минные поля обозначены указателями. На стрельбу против… то есть федеральных войск приказано не отвечать.
– Садитесь, полковник! – Бажанов встал, махнул широкой ладонью. Экраны погасли. Генерал прошелся по залу, резко повернулся.
– Вот так! Могу добавить, что эвакуация, несмотря на некоторый сбой в сроках, идет успешно. Алексеевка, поселок Жуковского и Дальняя Срань, в смысле Салтовка, эвакуированы согласно графику.
Он помолчал, бросил взгляд на мертвые экраны.
– К сожалению, не все так хорошо. Сегодня авиация федералов трижды снижалась над колоннами, переходя звуковой барьер. Есть жертвы. С нашей стороны – пятеро. С их – один самолет.
Это я уже знала. Лихой летчик, только что перешедший звуковой барьер прямо над Салтовским шоссе, не справился с управлением и «воткнул» свой «МиГ‑44» в весеннюю грязь. Не осталось даже ямы – земля сомкнулась.
– Есть и более тревожные новости. В Волчанске, Ахтырке и Богодухове, занятых федералами, идет депортация населения. Есть факты грабежей и насилия. В Ахтырке с утра действуют команды саперов, город взрывают – квартал за кварталом.
По залу пробежал шепот – испуганный и одновременно гневный.
– Я получил информацию, – генерал помолчал. – К сожалению, господа, очень достоверную информацию, что аналогичная участь постигнет и наш областной центр.
На этот раз никто даже не осмелился шептать. Значит, как на Хоккайдо, откуда пришли к нам «коропоки».
– Мы решили согласиться с предложением господина Молитвина. Активная оборона города начнется только в случае подобных… эксцессов.
Кажется, он ждал, что шаман откликнется, но тот по‑прежнему глядел куда‑то в сторону. Или дремал – кто его разберет?
– Госпожа прокурор, у вас есть что сказать? От неожиданности я вздрогнула. Что тут скажешь? У Прокурора Фонаря нет даже гильотины…
– Порядок в городе в целом поддерживается, ‑неуверенно начала я. – Правда, полной информации у меня нет…
Да откуда и быть ей, полной, если даже жорики не знают, что делается в опустевших районах! Туда посланы патрули кентов, но, увы, без раций. Не хватило раций.
– …Конституционный суд поставил наш запрос на рассмотрение. К сожалению, это состоится не раньше апреля. Попытка импичмента в Нижней палате блокирована.
Как и аналогичная попытка в американском Конгрессе. Как и заседание Совета Безопасности ООН. Сразу четыре «вето» – когда такое было?
Пресса, конечно, вопит – и у нас, и во всем мире. Даже сюда набежала – сегодня утром два интервью пришлось давать. Да что толку?..
– Значит? – нетерпеливо бросил Бажанов.
– Значит! – кивнула я. – Нам не помогут. Никто не поможет! Там, в столиц, сошли с ума! Министр обороны заявил, что справится с нами силами одного парашютно‑десантного батальона…
Внезапно послышался смех – такой неожиданный, неуместный. Я резко обернулась: господин Молитвин веселиться изволили.
– Извините, Эра Игнатьевна! – шаман развел руками. – Не сдержался. Просто я однажды такое слыхал. Про батальон. Или полк, не помню уже.
– Рад, что мы не теряем присутствия духа, – невозмутимо констатировал Бажанов. – У вас все, госпожа прокурор?
– Не все, – я задумалась. – Некоторые… деяния не имеют срока давности. Мы обязаны задокументировать все факты, чтобы потом этих мерзавцев отправить в Нюрнберг.
Мне никто неответил. Я понимала – почему. Lex, он, конечно, lex, даже если dura. Да только какой Нюрнберг в нашем богоспасаемом Отечестве? Кто ответил за расстрел «Белого дома»? За Чечню? За Нагорную республику? Сами померли, при нотариусе и враче, а какие не померли – розы стригут в отставке.
– Вопросы есть? – негромко проговорил генерал.
Кажется, и он подумал о всепрощающем Отечестве, дым которого и сладок, и приятен.
– У меня вопрос!
Господин Молитвин резко встал. Куда только сонливость подевалась!
– Где сейчас находится больше всего обезьян? В зале грохнуло. Даже Бажанов не выдержал – хмыкнул. Фол‑мотоцикл вообще опрокинулся на пол, дрыгая колесами, а мне почему‑то вновь вспомнилось Малыжино. Веники всякие, нолики…
– Господин Старинов! Доложите! – отсмеявшись, попросил генерал.
Полковник сделал строгое лицо:
– По данным разведки, лица обезьяньей национальности, известные под кодовым названием «коропоки»…
– Это не смешно! – резко перебил Молитвин. Полковник пожал плечами:
– Извините. «Коропоки» замечены в центре. Два, гм‑м, правда напали на винные магазины. Имеются жертвы… среди бутылок.
И вновь – смех,
– Но основная масса переместилась южнее – на Баварию, Новые Дома и Восточный.
– Благодарю вас, – шаман кивнул, задумался. – В таком случае предлагаю ускорить эвакуацию южных районов города. Поверьте, это не шутка! «Коропоки» – проводники между слоями. Если они почуяли…
Внезапно до меня дошло – это действительно не шутка. И, кажется, не до меня одной.
– Хорошо, я вас понял, – Бажанов взглянул на огромную карту города, развешенную на стене. – Но сейчас дороги забиты людьми, нет транспорта. Где‑то к вечеру сможем начать.
– Господин Молитвин, вы хотите сказать, что эти обезьяны… чуют смерть? – тихо бросил кто‑то.
Шаман не ответил, и от его молчания всем стало неуютно.

5

Обедали тут же – в маленькой столовой, украшенной поблекшим лозунгом «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!» Ни лозунг, ни обед (на диво невкусный, видать, без святых готовили) меня не интересовали. Мне нужно было нечто иное. Точнее, некто…
Господин Молитвин изволили откушать первое… второе… Кофе выпить… Я спокойно ждала. Перед заседанием шамана отловить не удалось. Значит, отловим сейчас.
Столовая опустела. Господин Молитвин одиноко восседал за дальним столиком, смакуя кофе (вторая чашка, а еще инсультник!). Я огляделась.
Пора!
– Приятного аппетита, Иероним Павлович!
Его рука дрогнула. Кофе плеснул на старую застиранную скатерть.
Я постаралась улыбнуться – искренне, радостно, как учит великий Лойола.
– Я, видите ли, поинтересоваться хочу…
Улыбка явно осталась неоцененной. Выцветшие глаза недобро блеснули:
– По поводу обезьян, госпожа прокурор?
«Госпожа прокурор» прозвучало ничуть не хуже, чем «гражданка следователь».
– Да Бог с ними, с «коропоки», – я вновь улыбнулась. – Френч где купили?
Тоже способ – вначале спросить о какой‑нибудь галиматье. Хотя и в самом деле– интересно!
Бледные губы господина шамана дернулись.
– Купил лет двадцать назад, на Барабашовском рынке – был такой во время оно. Кстати, сейчас многие наши с вами земляки уверены: и рынок, и близлежащая станция метро названы так из‑за обилия «барабашек», как когда‑то называли в народе Тех. Дескать, расплодились в этом районе сверх меры еще до Большой Игрушечной. А едва начинаешь им толковать про академика Барабашова – смеются. Какое, мол, отношение имеет чужой академик к нашим родным «барабашкам»?! Ладно, вернемся к френчу… Когда меня пригласил господин Бажанов, понадобилось что‑то приличное. А у меня в шкафу – френч и клубный пиджак. Зеленый, с позолоченными пуговицами. Френч все‑таки пристойней будет. Я ответил?
Надо бы вновь улыбнуться, но я поняла – не могу.
– Иероним Павлович! Что было со мной, когда вы вошли в камеру?
Равнодушное пожатие плеч.
– Вы же знаете…
Знаю?
– …еще один укол.
– Но зачем?
– .Затем! Развели тут сопли!
– Иероним Павлович! Я видела фотографию…
– Тот, кто вам ее показал, – редкий дурак! – Старик резко повернулся, глаза блеснули. – А вообще‑то говоря, я не давал клятвы Гиппократа. И если бы не Алик… Не Олег Авраамович… Я бы спокойно оставил вас на милость здешних эскулапов.
Откровенно. Только о чем он? Господин алкаш Залесский попросил помочу? Или сам помог неведомым мне образом? С какой радости? Неужели из‑за Эммы? Выходит, так!
– Скажите, Иероним Павлович, меня могли принять за… мертвую?
Вновь вспомнилась фотография. Бр‑р‑р! Зря это Третий…
Бесцветные губы скривились:
– При известной доле воображения, госпожа прокурор. А почему бы вам не спросить вашего… магистра?
– Спрошу, – кивнула я. – Только ведь он в шаманах не состоит. Это все, что вы можете сказать?
– Абсолютно все, – он отвернулся. – Если вас неудержимо тянет сказать спасибо, то не претендую. Вы уже благодарили. Можете свечку поставить, на первом этаже есть часовня.
– И какому богу? – не удержалась я. Внезапно представилось: полутьма храма, неяркий отсвет лампад – и лик Великого Шамана Ерпалыча. Но ведь Игорь не зря говорил о «капитанах»! Господин Молитвин, Легат Печати… А почему бы и нет?
Кажется, он что‑то понял. Взгляд стал мягче – и добрее.
– Не стоит об этом, Эра Игнатьевна! Будем считать, что Бог един, и да расточатся врази Его! Помните, вы спрашивали меня об одном… самозванце. Тогда я его не знал, а вот недавно довелось познакомиться.
Вначале не поняла – и вдруг до меня дошло. Самозванец! Чернобородый самозванец с мясницким ножом в руке!
…Кровь на белом могильном камне, кровь на полу, на руках, на черном балахоне.
«Мы еще встретимся, старший следователь Ги‑зело! Встретимся – но уже не здесь. Мое царство скоро будет всюду!..»
– Он – редкий негодяй. Эра Игнатьевна, но все же не Бог. Пока – не Бог.
– Пока – что? – не выдержала я.
– Пока… – его голос стал тихим, еле слышным. – Пока есть… Другой. Вы же Библию читали?
Упоминание о Творце не убедило. По‑моему, в последний миг шаман передумал и не сказал того, что хотел. И я подумала, что вовсе не хочу знать ее – эту правду. Ну ее!
– Гизело! Эй, Гизело здесь? Я невольно дернулась. Обернулась..
В дверях стоял паренек в пятнистом камуфляже.
– Вы Гизело?
Встала.
Кивнула.
– К телефону вас! Международный, из Штатов. Какой‑то Стрим‑Айленд… Стрим‑Айленд! Сердце дрогнуло, замерло…
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад…
Господи! ТЫ есть!
– Мама! Mummy! Мамочка! Это я – Эми! Эмма! Ты… Слышать? Слышишь?
– Да…
Горло сдавило – не ответить.
– Hallo!Это я, Эми! Мама, ты слышать?
– Да! – спохватываюсь я. – Эмма, я слышу тебя, слышу, девочка!

Кажется, я плачу. Каждое слово – как стометровка…

– Mummy! Я знаю, тебе звонить нельзя совсем! Но я видеть тебя по TV. Мама – ты hero, ты молодец! Вы там все – heroes! Мы посылали телеграмму протест ваш и наш President! И соседний town тоже посылать! Мы тут – heroes, как и вы, мы не пустить national guard! Наши все говорить вам – держитесь!
О чем это она? «National guard»? При чем здесь…
И вдруг я понимаю.
Маневры Шестого флота, цунами, «болезнь легионеров».,.
Господи!
– Я теперь chief of medicine, мама! Наш doctor… врач бежать, меня назначить. Мы решили не сдаваться!
Вот так! Маленькая девочка бежит за мячом… Эми Шендер, chief of medicine восставшего Стрим‑Айленда. Видел бы ты, Саша!
– Я очень гордить… горжусь тобой, титту! Теперь я знаю, кто ты! Grandmother тебя не любит, она говорить, что ты преступник, что все годы ты или воровать, или сидеть prison… тюрьма. Я не верить, я никогда не верила, титту! Я говорила Полу… Паше…
Ее голос дрожит, срывается. И английских слов куда больше, чем в тот раз. Наверное, от волнения. Надо что‑то сказать! Немедленно сказать!
– Эми, девочка! Я все знаю! Я познакомилась с его братом, с Олегом Залесским. Я все знаю! Держись!
Сказала, называется! «Держись!» Дала директиву, дура!
– Ничего, мама, – ее голос звучит тихо, но твердо. – Я держать. Только ты приезжай, мама! Пожалуйста, приезжай! Мне надо сказать тебе. Сказать важное… Приезжай, пожалуйста!
– Десятое апреля! – кричу я, забыв обо всем. – Вылетаю десятого апреля! Двенадцатого буду у вас!
– Mummy!
В трубке – плач. И тут я понимаю, что до десятого апреля еще надо дожить, что вокруг нас – кольцо блокады, и вокруг нее – тоже, а пташечки чирикают, плещутся в ранней мартовской грязи.
Ничего!
Плевать!
– Эми! Я приеду! Обязательно приеду! Приеду!
Я кричу в трубку, в черную теплую мембрану, хотя в ней давно гудит отбой, и моя девочка опять где‑то там, в неведомой Южной Каролине, только у них сейчас тепло, нет даже грязи, чтобы остановить танки…
«Я очень гордить… горжусь тобой, титту!»
Кажется, у меня есть, за что умирать.
Только умирать сейчас нельзя.
Никак!
Господи, я ведь ей так ничего и не сказала!
Я глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Как хорошо! После подвальной духоты, после надоедливого гудения старых кондиционеров – ночь. Настоящая весенняя ночь, чистое звездное небо над головой. Пройтись бы по улицам, раздавливая каблуками свежий лед на лужах!
– Не можно, дамочка! – сержант‑"сагайдачник", старый знакомый, неодобрительно покачал головой. – И вечно вас на подвиги тянет! Чи не слышите?
Я, конечно, слышу. Стрельба. Одиночный, очередь, снова одиночный.
Площадь Свободы, огромная, пустая, тонула в темноте. Совсем рядом притаилась баррикада, почти незаметная в ранних сумерках. Вдали – черная громада Госпрома. Без видимой причины вспомнился чей‑то рассказ: семь башен старого небоскреба ‑семь нот «Интернационала». Чудили предки! В войну. – ту, давнюю, когда пулеметы били с колоколенок, – бетонную громадину взорвали, сожгли дотла, а потом нагнали японцев из Маньчжурии, и азиаты семь лет возились – восстанавливали. Я еще подумала: не от тех ли бедолаг японцев грозная мадам Крайцман? Гохэ‑новна все‑таки!
– Вы бы, дамочка, унутрь шли! – Бдительный сержант прислушался, негромко чертыхнулся. – Вот злыдни!
Стрелять начали с темнотой – по всему городу. И никто не мог толком объяснить, что происходит на пустых брошенных улицах. Стреляли патрули – по мифическим «диверсантам», палили вверх (для пущей храбрости) оставшиеся в городе энтузиасты‑добровольцы. Кое‑кто, несмотря на строгий приказ, отпугивал выстрелами наглых «коропоки». Впрочем, иначе и быть не могло. Толстой прав – в пустом деревянном городе быть пожару. В каменном – пальбе.
Я вновь уставилась в непроглядную тьму. «Сагайдачник» нетерпеливо дышал над ухом. Пора уходить. Хотелось спросить об Игоре – Маг еще с утра ушел в город, но я знала: бессмысленно. Караул меняется каждые два часа, этот курносый ничего не знает.
Где же Игорь? Что ему делать там, в темноте? Господи, только бы не…
В «КЛО 2‑12» было все по‑прежнему, только на стене красовался маленький динамик – старенький, ободранный и, естественно, без проводов. Служба оповещения – на самый крайний. Пока нашему «ГКЧП» делать нечего: с темнотой колонны, двигавшиеся на город, остановились.
Интермеццо.

В стеклянной банке умирали тюльпаны.
Где же Игорь?
Тюльпаны молчали, и я поняла – ждать нелепо. Я ведь даже не пригласила его! Вчера он заглянул просто из вежливости. И вообще. Магу лучше уехать, уйти на юг, пока Afe поздно, пока стрельба не сменилась разрывами ракет…
На циферблате «Роллекса» – 23.15.
Ночь.
У нас – ночь, а там, за морем, на серых пляжах Южной Каролины, уже утро или даже полдень. Что сейчас делает Эми? Если журналисты не врут, эпидемия не трогает тех, кто внутри кольца. Надеюсь, у девочки не будет работы. И пошли им Господь какого‑нибудь генерала или хотя бы сержанта, который знает, что делать, когда начинают бомбить!..
Нет, нет, об этом лучше не думать!
Ночь.
Тюльпаны молчат.
Стрельба – совсем близко, где‑то на соседних улицах., Троеручица! Ты же все видишь! Сделай так!..
Шаги…
Легкие, быстрые, их не спутаешь…
Дверь!
– Чт‑то? Что случилось, Ирина? Кажется, я его напугала. Он только собирался постучать. Хорошо еще, дверью не задела!
– Ничего, Игорь. Просто услыхала ваши шаги…
На его лице – легкая растерянность. Правая рука прячется за спину, в левой – знакомый рюкзак.
– Извините! В‑все, что смог достать! Подснежник.
Маленький, беззащитный, с чуть примятым зеленым листком.
И уже никто не скажет, чьи губы первые…
…В комнате тихо, даже стрельба стихла. Я слышу его дыхание. Слышу, как бьется его сердце. И нет сил нарушить эту тишину.
Но сказка кончилась. Внезапно я вспоминаю, что забыла закрыть дверь на задвижку…
– Что‑то не т‑так, Ирина?
– Все так…
Хорошо, что в темноте он не видит моего лица. Предложить ему кофе? Мысль кажется почему‑то неимоверно пошлой.
– 3‑завтра будет самый долгий д‑день. Я вздрагиваю. Думать о «завтра» не тянет. Больно думать.
– Почему самый долгий? Ведь сейчас еще март!
Негромкий смех. Его рука ложится мне на плечо.
– Цитата, Ирина! Из М‑маркса. Только, не из марксистского Маркса. Это сказал генерал Йозеф Маркс перед высадкой союзников в Н‑нормандии. Они высадятся – и настанет самый д‑долгий день.
Я прижимаюсь к нему, пытаясь спрятаться, затаиться – от подступающего к горлу страха, от того неизбежного, что будет завтра. Самый долгий день…
– Т‑только уже не завтра – сегодня.
– Нет! Нет!
Его рука гладит мою щеку. Я закрываю глаза.
– Не сегодня, Игорь! Пожалуйста, не сегодня! Завтра! Это будет только завтра! Его губы…

Четверг, четвертое марта

Началось! * Спиртовозы и Валько‑матюгальник* Ушастый идол* Последний Широнинец* «Будем полем мы бродить»* Ворон каркает* Полу‑Бог* Дорога в тысячу ли 
Нас мало – нет и половины из тех, кто вчера собирался в старом бункере под портретом бровастого с пятью звездами.
Жалко, я даже не запомнила их лиц. Арестуют, устроят «очняк», а я буду только моргать.
Бажанова нет, нет молодого полковника.
Господин Молитвин на месте – в своем нелепом черном френче.
Забился в угол, нахохлился.
Ворон!
Черный Ворон, что ж ты вьешься?..
Зато Игорь – рядом. Как он сюда попал – ума не приложу. И не пытаюсь.
Его рука чуть касается моего локтя, и мне легко. Легко, хотя самый долгий день успел начаться.
Оператор на месте, у светящегося лампочками пульта., Экраны – большой и несколько маленьких, с чайное блюдце, – ожили, но смотреть на них не хочется. Я и так знаю, что там. Они в пригородах. Три колонны – по Клочковской, по Белгородскому шоссе и по Салтовскому. Три колонны танков, а над ними – серебристые остроклювые призраки. «МиГи‑44». Бомбили уже дважды. Первый раз бомбы просто не взорвались. Второй – взрывами разнесло целый микрорайон на Дальней Срани. Пустой. По крайней мере, так доложили. И вертолеты – на Малой Даниловке и в Циркунах высажен десант. Что там – никто не знает.
Игорь смотрит на экраны – не отрываясь, молча. Я не мешаю, хотя до боли хочется сказать ему…

*** 

– Заседание Временного Комитета Обороны… Бажанов появляется, как и в прошлый раз, совершенно неожиданно. Голос негромкий, чуть сиплый, под глазами – черные пятна.
– Прежде чем начнем работать… Час назад погиб полковник Старинов. Прошу почтить…
Мы встаем – вразнобой, стараясь не смотреть друг на друга. Вот и нет полковника! А я так и не поговорила с ним о погоде.
– Лейтенант, доложите обстановку! Лейтенант, незнакомый, почему‑то в штатском, напряженным звенящим голосом пересказывает все, нам уже известное. А вот и новое!
– Диверсионная группа противника высадилась на Северной Салтовке. Запись сделана пятнадцать минут назад…
Уже не «федералы» – «противник»…На одном из экранов – пустая улица. Посреди неподвижно застыли три изуродованных пулями тела. Кентавры. На рукаве у одного – знакомая повязка патрульного. Рядом – тоже тела, но другие. Камуфляжная форма, черные маски на лицах. Все мертвые…
– У патрульных не было оружия, – сдавленно поясняет лейтенант. – Имеет смысл предположить, что «психоз Святого Георгия»…
Дальше можно не слушать, кажется, шаман Молитвин не ошибся.
– Это там же, в двух кварталах. Сейчас…Улица, другая, чуть шире. Разбитая витрина, огромные буквы «Panasonic». Типы в камуфляже и черных масках деловито вытаскивают картонные ящики. Откуда‑то появляется пустой грузовик, черные маски опускают борт, начинают забрасывать в кузов добычу…
– Сволочи! – вполголоса роняет Игорь. – М‑мародеры!
Никто не откликается – все уже поняли. Если начали грабить, значит, там разрешили все. Закон умер. Город подлежит уничтожению. Почему‑то вспомнился несчастный отец Александр;
Тогда его слова о боях на улицах показались мне бредом.
…Внезапно картина меняется. К грузовику белыми тенями скользят «коропоки», много, целая дюжина. Одни бросаются под колеса, другие начинают бегать вокруг. Хоровод. Знакомо…
Грабители в камуфляже вначале не обращают внимания. Затем один из них поворачивается, вскидывает короткий десантный автомат. Из динамика сухо гремит очередь, в ответ – отчаянный визг. Самая наглая из обезьян подпрыгивает, падает на мокрый от тающего снега асфальт…
Краем глаза я замечаю, как господин Молитвин медленно встает. Черный Ворон чует…
И недаром! Белые тени вновь кружатся в неистовом хороводе. Это уже не обезьяны, не смешные нелепые твари, а белый вихрь, беспощадный, всесокрушающий. Крик, отчаянный, долгий. Черные маски мечутся внутри страшного кольца, стреляют – но выхода нет. Вот упал один, за ним – второй. А белый вихрь становится все гуще, экран темнеет…
– Выключите. Все ясно. Могу добавить, что час назад кто‑то подкинул в компьютеры федералов вирус – очень удачно подкинул, признаться. Это, конечно, их сдержит, но ненадолго. Приказ уже отдан, а танки могут обойтись и без компьютера. И господа дуболомы уже в пути.
Голос Бажанова звучит спокойно, с еле заметным презрением. Мы переглядываемся, кто‑то улыбается, но улыбка тут же гаснет. Рано, рано, все еще только…
Рука Игоря слегка сжимает мой локоть.
Еле‑еле.
Но мне уже легче.
Ловлю удивленный взгляд Бажанова, но не отвожу глаз. Отводит он – чуть смущенно. Отводит, прокашливается.
– Северо‑Западный сектор, пожалуйста… На верхнем экране – знакомая улица. Клочковская, самое начало, за большим путепроводом.
Широкая дорога, слева и справа – кирпичные заборы.
Танки – гуськом, один за другим.
– Двадцать машин, – негромко поясняет лейтенант. – Мотопехота и артиллерия отстали.
Танки ползут – неторопливо, грозно. Асфальт почти высох, вокруг – ни души, траки равнодушно скребут по мостовой. Люки открыты, танкисты сидят на броне, поглядывают по сторонам.
Внезапно первая машина замедляет ход. Улица перегорожена – три огромных бензовоза, один впритык к другому.
– Чей сектор? – теперь в голосе генерала слышится удивление. – Что за самодеятельность?
– Капитана Петраченкова…
Лейтенант тоже удивлен. Впрочем, придумано неплохо. Совсем неплохо!
Между тем танкисты на экране ведут себя странно. Вначале – осторожно осматривают цепи, связывающие бензовозы, а затем почему‑то лезут наверх, на цистерны. Один, самый проворный, открывает люк, машет рукой…
Негромкий смех – смеется Игорь.
Поворачиваюсь – и любуюсь ямочкой на подбородке.
– П‑пондл! В каком‑то старом фильме б‑было! Это не бензин!
Не бензин? Похоже, да. Танкисты гроздьями повисают на цистернах, откуда‑то появляется ведро, затем – другое…
– Господа! – растерянно произносит лейтенант. – Да ведь это же… Спирт!
Вот не думала, что в самый долгий– день доведется хохотать! Даже Бажанов не выдерживает, машет рукой.
– Чья идея? Признавайтесь, под суд не отдам!
Никто не признается. Тем временем на экране тоже царит веселье. Стальные чудища стоят, танкисты в черных комбинезонах выстраиваются в гигантские очереди, какой‑то офицер мечется вдоль «бензовозов», отчаянно размахивая руками.
– А закуска где? – вновь роняет кто‑то.
Ответить не успеваем. Там, на экране, все меняется.
…Очереди бьют со всех сторон – с боков, сзади, из‑за замерших грузовиков. Над одним из «бензовозов» медленно поднимается желтый горячий «гриб». Поднимается, растекается огнем. Вспыхивают черные комбинезоны…
Танки тоже горят. Первый уже готов, длинная пушка тычется в пылающий асфальт, со второго взрывом сорвало башню…
Смех застревает в горле.
– РПГ‑14, – среди мертвой тишины голос лейтенанта звучит как гром. – Кумулятивными. А неплохо!
На шоссе – ад. Головные и замыкающие машины горят, остальные пытаются выбраться – и тоже вспыхивают. Кто‑то выскакивает из люка, отчаянно размахивая белой тряпкой.
А вот и победители! Незнакомые парни в очень знакомых кожаных куртках. Куртках, вязаных шапочках, тяжелых ботинках на двойной подошве. Камера приближается, и я еле удерживаюсь, чтобы не присвистнуть. «Ежик»!
«Братва»!
«Ежик» смотрит куда‑то в небо, словно догадываясь о всевидящем оке спутника, и поднимает вверх растопыренные пальцы.
Вот, значит, как! Им тоже здесь жить… Пленных не берут. Уцелевших парней в черных комбинезонах теснят к горящим машинам, Короткие стволы бьют в упор…
– Скажите им! Господин Бажанов, скажите им!
Черный Ворон Молитвин вскакивает, машет Худыми руками. Только сейчас я замечаю, что френч ему маловат.
Генерал молча качает головой, затем поворачивается к лейтенанту:
– Северный сектор…
Изображение меняется. Опять дорога, но поуже, вокруг – лес. Танки медленно ползут на Подъем, впереди катит мотоцикл, из коляски вы‑вывается рыло пулемета.
– Белгородское шоссе. Пятьдесят две машины. Сейчас подойдут к перекрестку, где поворот ьа поселок Жуковского…
Комментарий лейтенанта излишен. Я узнаю и места. Померки, где‑то совсем рядом – Интернат № 4, в котором учат будущих футболистов.
– Что у нас здесь? – негромко роняет Бажанов.
– Ничего, – вздыхает лейтенант. – После Гибели господина Старинова группа отошла к кругу седьмого трамвая.
Те, на экране, словно чуют это. Люки открыты, Конопатый облом сидит, свесив ноги с башни. Первая машина преодолевает подъем. Вот и знакомый перекресток. Пустой троллейбус прилепился к обочине.
Танк на миг останавливается. Мотоцикл делает круг, возвращается, офицер в коляске машет танкистам, тыча рукой вперед.
– А это что за знаки? – Бажанов неторопливо подходит к экрану.
Знаки? И тут я замечаю: прямо посреди мостовой стоит железная тренога‑раскоряка с жестяным кругом, на котором грубо намалеван знак «кирпич», сиречь «Въезд воспрещен». Такой же, только прикрепленный к столбу, «кирпич» красуется у поворота на поселок Жуковского.
Никак ГАИ наше родимое проснулось?
Лейтенант хочет что‑то ответить, но не успевает.
Мотоцикл тормозит.
Резко, посреди пустой дороги, прямо перед «кирпичом».
Солдаты и офицер выскакивают…
Изображение растет, занимает весь экран. С мотоциклом творится странное. Точнее, с передним колесом. Там что, яма?
Рядом хмыкает Игорь. Похоже, это он тоже видел в каком‑то старом фильме.
Колеса уже нет. Оно внизу, в глубине асфальта. И весь мотоцикл уходит в трясину, торчит лишь рогатый руль…
– Танк! Покажите танк! – кричит кто‑то. Оператор мешкает, и мы успеваем заметить только башню. Стальное чудовище прочно сидит под асфальтом, очумелые танкисты скатываются по броне…
– Святый Боже! – Мой сосед, пожилой интеллигент при галстуке, поспешно крестится. Самое время!
Колонна пятится, танки сталкиваются, съезжают в кювет. Поздно! Асфальт превращается в болото, в бездонную топь. У кого‑то не выдерживают нервы: танковая пушка лупит в «белый свет» – раз, другой, пока асфальтовая трясина не смыкается над люком.
Ну и ну! А с другой стороны, нечего правила дорожные нарушать! Сказано же – въезд воспрещен!
Как говорится: мы же,вас предупреждали!
По‑хорошему.
Жаль, все въезды знаками не перекроешь: заговорной силы не хватит.
– Господин Молитвин! Вчера… Вы имели в виду именно это?
Впервые‑в голосе генерала слйшится неуверенность. Черный Ворон, напротив, пыжится, топорщит перья:
– Именно это, господин Бажанов! Если бы вы прислушались ко мне, то можно было бы обойтись без варварства с этими… РПГ‑14! Вы бы еще пушку на прямую наводку выкатили!
– Ну, если понадобится!.. – бодро заявляет лейтенант, но закончить не успевает. Взгляд шамана примораживает его на месте.
Лейтенант сражен, Бажанов, кажется, тоже, а мне приходит в голову странная мысль. Черный Ворон не прав. Город отбивается, как может. «Братва»‑"железнодорожники" – такие же его дети, как домовые или исчезники. Когда нет пистолета, рука хватает кирпич…
Минуты тянутся – тяжелые, гулкие. В нашем маленьком зале – тишина. Рука Мага сжимает мой локоть.
– На Салтовском шоссе, – после паузы произносит лейтенант. – У рынка. Танки и мотопехота…
– Северо‑Восточный сектор…
Бажанов не выдерживает и достает огромный тяжелый портсигар. Щелкает зажигалка. Остальные – кроме Мага и Черного Ворона – следуют его примеру. Сизый дым тянется к потолку, вентилятор рычит, но вскоре признает свое поражение. Дышать трудно, и я впервые понимаю, что мы очень глубоко под землей. Это даже не могила, не склеп. Маленькая, обшитая бетоном преисподняя, давняя память о Великом Страхе, когда наши предки готовились отсидеться в подземных норах от взбесившегося Термояда. Тогда обошлось. Кто же знал, что случится после?

*** 

На экране – пустое грязное шоссе. Возле обочины – перевернутый автобус; рядом – двое кентов с повязками патрульных. Смелые ребята! Око спутника скользит дальше, на север, шоссе утыкается в маленькую площадь…
…Танки. Но на этот раз они не движутся, стоят, охватывая полукругом пустое пространство, заваленное почерневшим тающим снегом. За строем танков – солдаты, крепкие парни в черных подшлемниках и куцых бушлатах. Чуть дальше, за танками" – дюжина угрюмых грузовиков. Объектив спускается ниже…
Вначале мне чудится, что парни в бушлатах сошли с ума. Толпа (не менее двух десятков!) пританцовывает, размахивает руками, мелькают приклады автоматов – не десантных, новых, а давно списанного старья – «АК‑74». Подшлемники сгрудились, склонились над чем‑то невидимым…
…И тут же подались назад. Что‑то встает с земли – с грязного мокрого асфальта. Человек!
Человек?!
– Святый Боже! – повторяет мой сосед. Странно, я, кажется, раньше видела этого интеллигентного с галстуком. Но где?
…Из динамиков доносится вопль. Вопль – и дружный мат десятков глоток. Они тоже поражены.
Тот, кто встал с асфальта, слишком высок. Слишком широкоплеч. Слишком…
– Миня! – растерянно произносит шаман Молитвин. – Миня, ну что же ты!
Солдаты вновь кидаются вперед, и я лишь успеваю заметить шлем – странный рогатый шлем на голове у высокого, кого только что топтали и били прикладами. Он с ревом бросается на врагов, одним движением сбивая наземь полдюжины черных подшлемников. Остальные вновь отбегают, вскидывают автоматы…
– Не надо! – Молитвин вскакивает с места, кидается к экрану. – Он же ребенок! Он же ничего!..
Из динамиков доносится знакомый сухой треск. Черная широкоплечая фигура идолом застывает на месте, а затем медленно валится навзничь.
На миг мне становится жалко неведомого Миню. Угораздило парня сунуться прямо к этим! Вот и– к тебе слетели пташечки с колоколенки!
…Те, на экране, явно довольны. Возле застывшего на грязном асфальте огромного тела собирается толпа, кто‑то достает фотоаппарат…
Веселятся недолго. Фотограф машет рукой, и бравые вояки спешат к ближайшему магазину. Камера скользит по вывеске – «FBR». Кажется, я там когда‑то была и подивилась странному названию.
– Здесь у нас ничего нет, – тихо, словно для самого себя, произносит генерал. – Где ближайший заслон?
– Храм‑лечебница № 15, «психушка», – еще тише отвечает лейтенант. – Взвод старшего лейтенанта Пескаренко.
…А на площади уже вовсю идет грабеж. Через разбитую витрину выбрасывают ящики, кто‑то откупоривает бутылку, добычу грузят прямо на танки, один из грузовиков – громадный «Урал» – подъезжает ближе…
Но вот ситуация меняется. Из‑за угла прямо к занятой делом толпе неспешной походкой направляется худощавый коротышка в старом ватнике и подшитых темной кожей валенках. Лица не разглядеть, но, судя по всему, неизвестный не празднует труса.
– Валентин, – вздыхает Ворон‑Молитвин. – Валька!
Вне сомнения, у шамана полно знакомых в Дальней Срани. И знакомых непростых!
Коротышка в ватнике смело проходит в самую гущу толпы. Вначале его не замечают, но вот один из вояк, только что опорожнивший пузатую бутылку, недоуменно поворачивается, тычет кулачищем в грудь незваного гостя.
Дальнейшее происходит в мгновение ока. Из динамиков доносится хрип, переходящий в свист. Коротышка на экране поднимает сжатый кулачок, подносит прямо к носу громилы…
Оператор возится у взбесившегося динамика, тот продолжает хрипеть, время от времени посвистывая, а коротышка в ватнике уже вовсю машет руками. Толпа расступается, образуя широкий полукруг. Кто‑то, зажимая уши, пятится назад…
– Та це ж Валько‑матюгальник! – не выдерживает ефрейтор‑"сагайдачник", до этого скучавший возле литой стальной двери. – Той, шо злыднив гоняе! Ну, всэ! Тэпэр всий их машинерии – гаплык!
«Злыдням» в бушлатах и подшлемниках тоже приходится туго. Но вот кто‑то с сержантскими лычками дергает стволом автомата…
…И ничего. Динамик по‑прежнему хрипит, коротышка машет руками, мародеры в бушлатах начинают медленно расходиться. Вот еще один поднимает, автомат, целя в спину, и вскоре опускает. Осечка? Или действительно – «гаплык»?
Валентин‑Валько подходит к неподвижному черному телу, опускается на корточки, гладит убитого по выпуклому крутому лбу. И вдруг я понимаю, что на неведомом Мине не шлем и не карнавальная маска…
Если б еще знать, почему мне на ум самовольно приходит алкаш Залесский?
В углу молчит нахохлившийся Ворон. Вопрос замерзает на языке.
– М‑минотавр! – чуть слышно шепчет Игорь. – Жэка‑Потрошитель! Вот б‑бедолага!
Потрошитель? Я грустно улыбаюсь. Будь бедный Миня и вправду Потрошителем!..
Динамик, пару раз присвистнув напоследок, умолкает. Слышатся далекие голоса, негромкая ругань. Коротышка исчез, словно сквозь асфальт провалился. А может, и вправду?
– Улица Гвардейцев‑широнинцев! – быстро произносит лейтенант, наскоро переговорив с оператором. – Стрельба!
Он смотрит на Бажанова. Тот кивает. Оператор переключает экран…
В глаза плещет черное тяжелое пламя. Танк – огромный, приземистый, с номером «203» на приплюснутой бащне – слепо тычется прямо в дверь девятиэтажки. Бетон не выдерживает, и горящая громада наполовину уходит в глубь дома. Рядом пылает еще одна машина, танкисты выскакивают из люка…
– Ого! – констатирует мой интеллигентный сосед.
Я не спорю. Действительно, «ого!». Теперь на экране – вся улица; Возле пустого, зияющего выбитыми окнами дома горят танки. Три уже мертвы, четвертый пытается отползти, теряя разбитую гусеницу. Остальные пятятся назад, недоуменно ворочая башнями. А рядом, возле тротуара, с невозмутимым видом за всем этим адом наблюдают «коропоки». Целая дюжина. Одна из обезьян держит в лапах жестяную банку с «колой»…
– Кто там? Какая группа? – быстро спрашивает Бажанов, но лейтенант лишь недоуменно пожимает плечами.
…Вспыхивает еще один танк. «Коропоки» подпрыгивают, переглядываются.
– Ага, вот он!
В голосе лейтенанта – удовлетворение и одновременно крайнее изумление. «Он» – на балконе второго этажа. Старичок, лицо утонуло в морщинах, на голове – странный остроконечный головной убор, похожий на богатырский шлем. В руках у старичка – что‑то длинное, широкоствольное.
– По‑моему, «ПТР» образца 1940 года, – в голосе Бажанова слышится профессиональное любопытство. – Господин Молитвин, ваши кадры? Шаман всматривается, кивает.
– Мои. Бозенко Афанасий Иванович. Наш завлаб в НИИПриМе.
– Так то ж дид Банзай! – вновь подает голос ефрейтор. – Сусида мий! От дид!
Между тем загадочное оружие изрыгает пламя. Раз, потом еще раз.
– Ого! – это уже лейтенант. – Товарищ генерал, а разве «ПТР» не перезаряжали? Там же один заряд!
Черный Ворон во френче хрипло смеется.
– А он просто забывает! Перезаряжать забывает. Он и свет в туалете не всегда выключает. Старый уже! Он ведь – последний из широнинцев, господа! Это его улица.
– Позвольте! – Мой интеллигентный сосед привстает, изумленно разводит руками. ‑Но взвод лейтенанта Широнина погиб весной 1943 года! Осталось только четверо!
Знатоку никто не отвечает. Не до того. Длинноствольное оружие продолжает лупить. Танки уходят. «Коропоки» встают и начинают расходиться, словно зрители после киносеанса.
– А я такую шапку знаю! – радостно сообщает лейтенант. – Ее «буденовкой» называли, я в кино видел!
– Итак! – Бажанов машет рукой, экраны гаснут. – На всех трех направлениях движение «федералов» остановлено. Поэтому предлагаю…
Внезапно звонит телефон. Генерал берет трубку, слушает. Черные брови медленно лезут наверх.
– Включите площадь!
Теперь мы можем полюбоваться на самих себя.
Знакомое здание, бетонная баррикада, лозунг «Нам здесь жить!».
Танки!
И здесь танки!
Три стальных чудовища неторопливо ползут через площадь. Люки открыты, в одном из них торчит знакомая голова, стриженная под «ежик».
Бажанов смеется, хмыкает – и велит разместить «этих фармазонов» на флангах. Я смотрю на часы – 10.25.
Победа?
2

Игорь молчит. Серые глаза закрыты, тонкие губы сжаты, знакомая ямочка исчезла. Я сижу рядом – молчу. Не мешаю. Эту маленькую комнатку неподалеку от зала я отыскала случайно. Стол, старинный телефон с витым шнуром, два стула. Под потолком неярко горит лампочка. На грубо покрашенной стене – выцветшая от времени репродукция: вырезка из какого‑то древнего журнала.
На войне – перерыв. И у нас тоже – перерыв. Надолго ли?
– Извини! – Игорь открывает глаза, улыбается. – Задумался! П‑пытаюсь отыскать закономерность. Так сказать, элементы к‑космоса в осмосе.
Никак не привыкну, что мы с ним – на «ты».
– Для научной работы? – улыбаюсь я. – Господин Сорос с ума сойдет!
– Д‑да ну его! – Маг смешно морщит нос. – Слушай, Ирина, ты чего собираешься д‑делать? После т‑того, как разобьем супостатов?
Сердце замерло. О будущем мы с ним ни разу не говорили. И о прошлом тоже. У таких, как Я, часто не бывает ни того ни, другого.
– В отпуск поеду, – осторожно начинаю я. – Надо… кое‑кого навестить. А ты?
– Отпуск! – Игорь мечтательно улыбается., – Забытое слово! А м‑может, махнем вместе?
И вновь дрогнуло сердце. Вместе? Или это просто – дань вежливости? Светский треп?
– Я знаю од‑дно местечко на Гавайских островах. М‑мечта фольклориста! Островок, б‑бунга‑ло, д‑дичь, даже телефона нет. Мечтаю скатиться к п‑питекантропу!
– А если я буду не одна?
Язычок прикушен. Пятый, дурак Пятый, почему‑то предупреждал: не откровенничать со специалистом! Но ведь это – глупость! Самая большая глупость из всех!
– Я хочу поехать… с дочерью.
– И с няней?
Он вновь улыбается – и мне становится легче. Я качаю головой. С няней! Эмме Шендер, chief of medicine Стрим‑Айленда, няня уже не нужна.
– П‑принято! Жаль, сына не смогу в‑выта‑щить! Игнорирует б‑батюшку! Все ему г‑горы, горы…
– Ты женат?
Спросила – и замерла. Да какое тебе дело, дура?
Маг молчит, губы еле заметно дергаются.
– Б‑был. Жена погибла семь лет назад. Господи! Спросила, называется!
– Прости!
Его рука гладит мои пальцы. И вдруг мне начинает казаться, что все страшное – уже позади. А впереди – неведомый остров, где нет телефона, нет Интернета и не надо каждый вечер готовить доклад всевидящим боссам…
– Гизело!
Резкий чужой голос Бажанова застает врасплох. Вздрагиваю. Встаю. Поворачиваюсь.
Председатель Временного Комитета стоит в дверях. Лицо – странное.
– Выйдем!
В полутемном коридоре пусто. Генерал оглядывается, закрывает дверь.
– Вот что, Гизело! Бери своего парня, садись в машину и мотай в Балаклею. Мы там разворачиваем запасной пункт управления. Возглавишь. Все!
Опять «все»! Ну уж нет!
– Вам что, господин Бажанов, прокурор больше не нужен?
Мря ирония отскакивает от него, словно дробь от бронежилета.
– Не нужен, Гизело. Они начали ракетный обстрел. Боеголовки с вакуумными зарядами. Поняла?
Чувствую, как холодеют пальцы. В Малыжино я уже видела, что такое вакуумный заряд. Разумеется, эту дрянь изготавливают не только на нашем заводе.
– Пока взрывается только каждый третий. Оборона по господину Молитвину! Но он говорит, что это ненадолго. Все, мотай, Гизело! Выживешь – книжку напишешь!
…И будет называться эта книга «Записки Прокурора Фонаря». Жаль, что не напишу. А если напишу, то издадут в трех экземплярах: для Третьего, Пятого и Девятого. Девятому – с автографом…
– Господин Бажанов! Если город падет, никакой пункт управления нам не понадобится. Это во‑первых. А во‑вторых, я остаюсь и требую…
– Дура ты, Гизело! Думаешь, памятник нам поставят?
Я не обижаюсь. Действительно, дура. Правда, на памятник не рассчитываю. Вот он, памятник, – над нашими головами! Город, нелепый, дурацкий город, в котором нам всем жить. И умереть – тоже. И для этого не нужен приказ неведомого мне Третьего…

*** 

– Тебе надо уехать, Игорь! Немедленно! Я дам тебе адрес, ты сможешь меня потом найти! Если…
– Т‑так точно! Только не сейчас и не м‑мне одному. Нам – тебе, твоей дочке и мне… Я ведь обещал, что ничего с тобой не случится!
– Игорь!
– В‑все! Кажется, Наш с‑синедрион уже собирается.
– Погоди! Я… Я люблю тебя! Ничего не говори, не отвечай! Просто я люблю тебя! Слышишь, люблю!

3

На экраны можно не смотреть. Там пыль – и черные грибы разрывов. На моем «Роллексе» – 14.30. Уже два часа, как начался обстрел. И все чаще ракеты взрываются. «Оборона по господину Молитвину» начинает сдавать.
Сам Шаман Черный Ворон по‑прежнему здесь. И все остальные – тоже. Есть даже подкрепление. У самого пульта на низеньком табурете при строился знакомый мне субчик с ласковой улыбкой, навечно приклеенной к физиономии. Только теперь на Николае Эдуардовиче нет наручников. Возле его ног замер странный предмет, отдаленно похожий на большую коробку для кинопленки.
Время от времени господин Лель поглядывает в сторону Молитвина. Шаман не реагирует, лишь бледные губы еле заметно подергиваются.
Видать, знакомы!
…Игорь рядом – и я спокойна. Со мной ничего не случится…
– Основные очаги поражения – поселок Жуковского, район Сосновой Горки и Старый Центр, – бесстрастно докладывает лейтенант. – Эвакуация там завершена, поэтому людские потери незначительны. Мы оттянули патрули на юг…
– Зачем же они стреляют? – нервно восклицает мой интеллигентный сосед. Теперь я его узнала. Мацкевич, директор телеканала «Тонис». Надо же, не побоялся остаться!
Вопрос повисает в воздухе, но я сама знаю ответ. Бьют не по людям (пока – не по людям). Уничтожают город. Город, не желающий сдаваться. Новый Мир, костью в горле застрявший у Старого.
– Разрушен монастырь, – голос лейтенанта непроизвольно вздрагивает. – Покровский собор XVII века – тоже. Успенский собор сильно поврежден. И Благовещенский…
Сердце города, уцелевшее во всех войнах, не тронутое Большой Игрушечной. Какие сволочи!..
– Включите радиоперехват. – Бажанов вздыхает, с силой проводит рукой по лицу. – Все волны, какие поймаете!
Оператор возится у пульта, чертит знаки, шелкает переключателями. И вот динамики взрываются хрипом. Хрипом, треском – и забористым матом:
– …"Иртыш"! «Иртыш»! Какого хера? Я же тебе сказал, «вертушки» не посылать! Ракетами бей, ракетами! Повторяю: «вертушки» не посылать, уже пять накрылось! Там, блин, у них защита, ребята с ума сходят. Как понял?..
– Всем! Всем! Это «Буденновск»! При встрече с боевиком высокого роста, называющим себя «Месяц‑из‑Тумана», немедленно открывать огонь на поражение. Повторяю…
– …Твою мать, «Ярославль»! Чегему тебя на Гвардейцев‑широнинцев? Что значит, не можешь пройти? Точку подавил? Ну так газуй! Да плевал я на этих макак! Мочи их всех! Повторяю: всех мочи, кого увидишь! Приказа не знаешь? Всех здешних выблядков! А самоходки на что? Развернул – и лупи, блин! Да какие люди, мочи – и все!..
– …"Алмаз", «Алмаз»! Корректировщиков, пидоров, под трибунал отдам! Ни одна ракета не взорвалась! Яйца оторву уродам! Что значит, «проверял»? Я за свои ракеты отвечаю, а за твои погоны – нет! Да знаю, что компьютер сдох, у меня он тоже, сука, накрылся. Марал я твой спутник, сам проверь!..
– …Которые на мотоциклах – близко не подпускать! Гасить из пулеметов! Повторяю – с боевиками на мотоциклах в ближний бой не вступать…
Не хочу слушать. Не хочу! Они убивают город.
И ничего поделать нельзя! Ничего! Может быть, потом, лет через сорок, мы вытащим этих мерзавцев в Нюрнберг…
– Игорь! Расскажи мне про остров! Он большой?
– М‑маленький! – его губы слегка касаются моего уха. – Пляж – и п‑пальмы. А посреди – гора. Т‑там когда‑то было капище. Б‑бог Ронго, страшный такой, ушастый…
Я закрываю глаза. Ничего не хочу видеть – ни черных клубов дыма на экранах, ни бледного лица Шамана. Остров, маленький остров посреди океана…
…Мы с Игорем идем по белому горячему песку. Босиком. Легкая теплая волна догоняет, тыкается, уползает назад. Эми рядом, она улыбается, что‑то рассказывает на своем смешном американо‑русском суржике.
Тихо – только шум прибоя.
И больше нет войны.
Маг понравится ей! Он ведь не может не нравиться!
Неужели это будет? Неужели?..
Ты ведь не обидишься, Саша?

*** 

– Колонна танков подходит к площади! Десять машин!
Голос лейтенанта слегка дрожит.
Все! Нет острова, нет теплого прибоя.
Зато танки уже здесь.
Значит, что – конец?
Бажанов медленно расстегивает кобуру, рука привычно вынимает обойму, вставляет назад.
– Господа! Предлагаю перейти на запасной командный пункт. Я‑на баррикаду. Оружие – в соседней комнате…
– Погодите! Не надо!
Николай Эдуардович Лель вскакивает, подбегает к генералу, что‑то шепчет. Бажанов хмурится, дергает щекой.
– Хрен с тобой, пробуй! Все равно!
Улыбка господина Леля становится неотразимой. Он вежливо прокашливается, поворачивается к нам:
– Господа! И дамы!
Галантный поклон в мою сторону.
– Прошу помочь мне в маленьком, э‑э‑э, научном эксперименте. Это займет пять минут, не больше!
Мы переглядываемся, кто‑то неуверенно пожимает плечами. Я смотрю на Игоря – Маг серьезен. И господин Молитвин – тоже. И тут я понимаю, что малыжинский Калиостро не шутит. Научный эксперимент? Уж не боженьку ли Капустняка кликать станет?
Между тем Николай Эдуардович берет два пустых стула и ставит их у стены. Табуретка перемещается на противоположную сторону. Круглая железная коробка устанавливается посередине.
– Господин лейтенант! Не могли бы вы включить экран? Да‑да, площадь Свободы. Насколько я понял, танки должны появиться из‑за Госпрома?
Ему никто не отвечает, но экран включается мгновенно. Знакомая площадь,чем‑то похожая на огромную перевернутую колбу. Серая громада Госпрома. Баррикада, трофейные танки по бокам, еще один – у въезда на улицу Иванова.
Их пока еще нет.
– Господа! – Лель обводит нас наивными, чистыми глазами. – Прошу стать вокруг меня и взяться за руки. Да‑да, понимаю, немножечко не, ко времени, но обряд есть обряд…
Он смотрит на Молитвина. Черный Ворон не отвечает, отворачивается.
Все остальные поглядывают на Бажанова. Генерал вновь дергает щекой:
– Попробуем, господа! Хуже не будет. Итак, пробуем! Я не возражаю, поскольку рядом со мною – Игорь. И моя рука – в его руке.
Странный хоровод выстраивается вокруг улыбчивого господина Леля, стульев и железной коробки. Николай Эдуардович удовлетворенно кивает и начинает снимать ботинки. Затем носки.
Мой сосед слева – все тот же господин Мацкевич – брезгливо морщит длинный нос.
Между тем Лель принимается тихо шептать: сперва над стульями, затем – над табуретом. Потом настает очередь коробки. Из нее извлекается банка – стеклянная, с синей крышкой.
Я гляжу на экран – и вздрагиваю. Первый танк уже выезжает из‑под бетонного пролета.
Николай Эдуардович тем временем занят банкой. Он по‑прежнему шепчет, затем достает иголку, макает в извлеченный из коробки флакон одеколона…
…Капля крови медленно набухает, падает…
Рядом – нетерпеливое хмыканье Игоря. Кажется, он что‑то понимает.
И я – понимаю.
Это уже было. Темная ниша, каменная плита со сбитыми ангелочками…
…Растопыренная пятерня касается окровавленного камня, скользит по лицу… Дымится кровавый ручей, пахнет горелой плотью. Он отступает на шаг, страшный нож медленно опускается вниз…
– Интересно, инт‑тересно! П‑подобное – подобным… – шепчет Игорь, а я только вздыхаю. Да, интересно! Как хорошо, что Маг не был там, в страшном подвале!
…Танки уже на площади – все десять. Разворачиваются, пушки смотрят на наши окна… – СейчасГ Сейчас! – Господин Пель прижимает палец, выдавливая кровь. Капля за каплей падают в стеклянную банку.
…Из динамиков доносится грохот. Танки открыли огонь.
– Третий этаж. Прямое попадание, – доносится голос лейтенанта.
Мы ничего не слышим – слишком глубоко под землей наш бункер. Но все равно – страшно!
Рука Игоря сжимает мою… – Сейчас, сейчас!… Банка опрокидывается наземь, и я еле удерживаюсь, чтобы не завопить. Тараканы! Боже, какая мерзость!
– Неплохо! – Игорь качает головой, улыбается, и я немного успокаиваюсь. Неплохо! Тараканы ползают по полу, пушки лупят в упор!..
– Попадание по баррикаде…
Николай Эдуардович переступает босыми ногами, улыбается. Внезапно его лицо начинает меняться. Глаза округляются, кривится рот, отвисает нижняя губа. Веки растерянно моргают…
Где‑то я уже видела такое! Да не где‑то! Там, в Малыжиио! Шизофреники вяжут веники…
Уже солнце над дубком, Нам до дому холодком, Не идем, наказ нам дан, Приказал нам добрый пан.
Даже голос звучит иначе, словно заговорил ребенок. Несчастный больной ребенок, с трудом выговаривающий слова нелепой считалочки. Веки, моргают, отвислая губа дрожит:
Будем полем мы бродить,
До зари жучков давить.
Старый Дид нам образ дал,
А Микола в путь послал.
Босая нога медленно, неуверенно поднимается, зависает…
Хлоп!
Обезумевший таракан кидается в сторону…
Хлоп! Хлоп!
И тут мне впервые становится по‑настоящему страшно.
Мы в осаде.
Танки лупят в упор.
Псих давит тараканов.
А мы – смотрим, взявшись за руки.
Хлоп!
– Какая, пакость! (Это господин Мацкевич.)
Пальцы Игоря чуть сдавливают мою руку. Я поворачиваюсь – Маг смотрит куда‑то в сторону, нижняя губа закушена, глаза…
Я еще не видела у него таких глаз!
И вдруг я понимаю – экран!
Пока мы здесь смотрим на тараканов!.. Хлоп! Хлоп!
Поворачиваю голову…
…Знакомый черный дым – над нашим зданием. Верхние этажи горят, в центре баррикады – зияющая воронка. Один из танков, приведенных «братвой», бессильно застыл со свернутой набок башней.
(Бах! Бах! – это за спиной.)
И снова дым – возле Госпрома, там, где выстроились танки «федералов». Наверное, дымовая завеса, иначе почему…
(Бах! Бах! Бах!)
– Ближе! Увеличьте изображение! Скорее!
Бажанов? Что он там заметил?
Бах!
С тараканами покончено. Малолетний недоумок счастливо улыбается, бормоча что‑то вроде «Диди‑лило! Диди‑лило!» Мы, недоумки взрослые, до сих пор держимся за руки…
– Проверьте! Быстро! Позвоните наверх, должен же там быть кто‑то живой!
Резкий голос генерала заставляет очнуться. Я отпускаю потную руку господина Мацкевича. Тот слегка морщится (кажется, сдавила) и тут же виновато моргает. Интеллигент!
Малолетний дебил тоже моргает – и в мгновение ока оборачивается улыбающимся господином Лелем.
– Благодарю вас, господа… и дамы, за, э‑э‑э, неоценимую помощь…
– Взгляни! – шепчет Игорь. – Эк‑кран!…Дымовая завеса у Госпрома еще гуще. Но вот сквозь дым я вижу нечто странное. Танк? Но почему он лежит на боку? Почему башня?..
– П‑подобное – подобным! – повторяет Игорь.
Повторяет – и я начинаю понимать.
На полу – десять дохлых тараканов среди пятен крови…
На площади…
Голос лейтенанта – радостный и одновременно растерянный:
– Господа! Они… Они отводят войска! Отовсюду! Они отводят войска!
В ответ другой голос – злой, недовольный. Господин Молитвин встает, черные перья – дыбом:
– Прошу не радоваться, господа! Господин Бажанов, вы уже закончили эвакуацию южных районов? И, будьте добры, следите за поведением обезьян!
Кар! Кар! Кар‑р‑р!
Мы еще не успеваем прийти в себя. Над площадью стелется черный дым, над нашим зданием – белый (пожарные расчеты начеку); ефрейтор‑"сагайдачник" орудует веником, сгребая дохлых тараканов.
Входит Бажанов, Генерала не узнать. На лице – ни кровинки, губы сжаты, голос… И голос не узнать.
– Они… они подняли авиацию и вертолеты, По предварительным данным, направление удара – юг города и основные пункты эвакуации…
Сердце упало.
Все!
Теперь действительно – все!
Они решили убивать людей.
В этот миг я готова задушить проклятого Ворона.
Накаркал!

4

Глаза закрыты. Смотреть на экраны нет сил. Если б не Игорь, не его плечо рядом – давно вскочила, кинулась, бы неизвестно куда, в полутьму коридоров…
Бежать некуда. Нас тоже бомбят. Госпром горит, и огромный небоскреб университета – тоже, и военная академия. Но это – ерунда, пустяки. Страшное – не здесь, страшное там, на юге.
…Перевернутые автобусы, дымящиеся воронки, сорванные взрывом палатки.41 люди, люди, люди…
Вакуумные бомбы падают на Изюм, Чугуев, Балаклею. Вертолеты сжигают термитными ракетами кварталы Баварии и Восточного. «Черные акулы» зависли над дорогами, полными беженцев.
Город еще жив. Не все бомбы взрываются; даже область частично держится. Вертолеты сбиваются с курса, входят в штопор, врезаются в мокрую землю, в обреченные дома. Самолеты идут на огромной высоте, правда, и это помогает не всегда – «МиГи» и «Су» падают, поворачивают назад…
Но их много. Слишком много.
Мы капитулируем. Уже целый час по всем частотам крутится запись: прекращаем сопротивление, просим прекратить огонь. Просим, просим, просим…
Нас не слышат.
Не хотят слышать,

*** 

– Игорь! Что же будет, Игорь?
Маг молчит. Моя рука – в его руке. И мне не так страшно. Может, это и не очень плохо – вместе с ним, вместе с этими храбрыми людьми.
Если бы не Эми…
…Прыг‑скок. Прыг‑скок. Прыг‑скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад… Мяч уже в воде, ленивая теплая волна слегка подбрасывает его вверх, солнце сверкает на мокрой резине. Девочка оглядывается…
– Я… Разрешите?
Интеллигентный господин Мацкевич встает, чуть шаркая, подходит к пульту, что‑то говорит оператору. Тот не спорит, переключает тумблер, кивает на черный микрофон.
Господин Мацкевич негромко прокашливается, опирается руками на пульт; я вижу – правая рука телевизионщика движется, чертя странный знак.
– Всем! Всем! Всем! Всем, кто нас слышит! Мы – Город, мы гибнем! Правительственные войска уничтожают целые кварталы, убиты тысячи людей. То, что происходит здесь, – акт геноцида, невиданный со времен холокоста. Мы просим помощи! Мы обращаемся к Организации Объединенных Наций, к Совету Безопасности, к правительствам и парламентам, ко всем людям. Все, кто может помочь! Помогите! Помогите! Мы – Город, мы гибнем!..
Голос звучит неожиданно сильно, грозно. И приходит последняя, окончательная ясность. Да, мы Город. Мы хотели здесь жить. И вот мы гибнем, и сделать уже ничего нельзя…
– Всем! Всем! Всем! Всем, кто нас слышит! Мы – Город, мы гибнем! Правительственные войска…
Это уже запись. Господин Мацкевич садится на место, закрывает лицо руками. Бажанов делает знак оператору, тот щелкает тумблером – и динамик глохнет.
Глас вопиющего в пустыне.
Вопиющего – под вакуумными? бомбами.
Эмма! Как она там? Неужели в Штатах тоже решатся на такое?
Плечо Игоря рядом, и это не дает сойти с ума.
– Господа! Рискнул бы предложить… Не уверен, что получится, но в наших условиях…
Слова улыбчивого господина Леля повисают в воздухе. Каких еще тараканов вздумал давить этот штукарь? Но Николай Эдуардович не сдается:
– Боюсь, господа, нас не услышат. А если услышат, то не те, кто сможет реально помочь. Предлагаю сделать наше обращение более, так сказать, адресным…
В его руках появляется ланцет – и знакомый флакон с одеколоном.
– Требуется ваша помощь, господа! Небольшая помощь. Я бы предложил, свои услуги, но у меня, к сожалению, малокровие… ..Внезапно я чувствую омерзение. Малокровный, гад! Капустняк, похоже, тоже страдал малокровием! Жаль, браунинга нет! Разобраться бы напоследок с этим болящим!
– То якщо трэба…
Ефрейтор вздыхает, расстегивает пуговицу на манжете гимнастерки.
Кажется, тараканы произвели на него впечатление.
– Не вздумайте! Нет!
Черный Ворон встает, расправляет закованную во френч грудь:
– Господин… Лель! Вы пользуетесь моментом… Трагическим моментом для своих безответственных, преступных…
– Иероним Павлович! – Улыбка сползает с лица, в глазах Леля – холодный огонь. – Вы прекрасно знаете, что иного выхода нет. К сожалению, тот, кто мог бы нам помочь в этом городе, попросту струсил. У вас никчемный протеже, господин Молитвин! Поэтому мы должны просить тех, у кого не дрогнет рука!
О чем они? Я смотрю на Игоря. Маг слушает, серые глаза смотрят на Ворона.
И вдруг я понимаю.
Тот, кто мог бы нам помочь…
Легат Печати!
– Вы прекрасно знаете, Иероним Павлович, что районы, подобные нашему, могут уцелеть лишь в одном случае. Ваша, с позволения сказать, оборона не рассчитана на прямой бомбовый и ракетный удар. Мы должны просить настоящей помощи.
– Нет!
Худая старческая рука дергает ворот френча. Пуговица не поддается, Молитвин вновь рвет ни в чем не повинное сукно:
– Господа! Нельзя! Та реальность, в которой мы находимся… Она не выдержит! Равновесие уже нарушено! Любой толчок может превратить мир в хаос!
Ему никто не отвечает. На экранах беззвучно вспыхивают черные грибы разрывов…
– Господин Лель! – голос Бажанова звучит устало, но твердо. – Вы уверены, что это нам поможет?
Штукарь‑Калиостро улыбается – победно, радостно:
– Поможет! Непременно поможет! И каждая секунда промедления…
– Нет! Нет! Не слушайте его! Молитвин бросается вперед, eго шатает, рука впивается в спинку стула:
– Это будет конец! Конец всему! Неужели вы не понимаете…
Худая, в синих прожилках рука отпускает стул. Нелепая черная фигура медленно сползает на пол.
– Ск‑корее! – Игорь вскакивает, кидается к неподвижному телу. – Ему п‑плохо! Разве в‑вы не видите, ему…
Койки не нашлось. Не нашлось матраца. Ие‑ронима Павловича уложили прямо в коридоре на холодный бетонный пол. В неярком белесом свете ламп его лицо казалось высеченным из мрамора.
Словно надгробие.
Кто‑то побежал за врачом, я расстегнула ворот старенькой застиранной рубашки.
Поздно…
Тоненькая ниточка пульса еще билась, веки вздрагивали, но я понимала – поздно!
Игорь – тихий, непохожий на себя, – поддерживал голову старика, время от времени проводя над его лбом раскрытой ладонью. Но и Маг был уже не в силах помочь. Внедренный сотрудник Стрела не выполнила приказ. Господин Молитвин Иероним Павлович, Черный Ворон, шаман из шалмана, покидал Прекрасный Новый Мир.
– К‑какая жалость! Г‑господи, какая жалость… Игорь опустил ладонь, пальцы резко разжались, словно стряхивая невидимые капли. Каменное лицо дрогнуло. Открылись пустые – мертвые – глаза. Дернулись белые губы:
– Али… Алика… Не дайте… убить… Иначе… другой… Дьявол…
– Господин Молитвин! Я наклонилась над ним. Выпрямилась. Взялась за запястье…
– Где больной? Где?
Кто‑то в белом халате подбежал, застыл на месте.
Игорь взял меня за руку.
Странно, я никогда не любила этого вздорного, желчного старика. Почему же…
– П‑прими, Господи, душу новопреставленного раба Т‑твоего…
Голос Игоря заставил прийти в‑себя. Вот и все, Иероним Павлович! Вот и к вам слетели проклятые пташечки с колоколенки!
И вам уже не страшен Дьявол, которого вы помянули.
Наверно, тяжело уходить с таким именем на устах!
И снова кровь. На этот раз не на мраморном надгробии.
Темно‑красная лужа растекается по пульту, прямо по мигающим лампочкам.
Ефрейтору делают перевязку, накладывают Жгут – неумело, грубо. Наверное, парню больно, во он почему‑то улыбается.
Экраны мертвы – кроме одного. И возле него собрались все – Бажанов, интеллигентный господин Мацкевич, лейтенант в штатском, остальные.
Штукарь Лель тоже там – в первом ряду.
А на экране – лицо. Страшное, нечеловеческое.
– No, No! Наткадо нат Кейнари! Ши‑коу!
Лель что‑то негромко говорит, подается к самому экрану.
Мы с Игорем подходим ближе. Он вновь берет меня за руку.
– No!No!
И вдруг я понимаю, что лицо на экране – человеческое, и когда‑то оно было красивым.
Девушка! Совсем юная, раскосые глаза, тонкие высокие брови, смуглая кожа…
…И страшный ожог, превратившийся в сплошное бурое пятно.
Господин Лель тянется вперед, жестикулирует, пытаясь объяснить, убедить.
Щелк! Экран вспыхивает белым огнем, гаснет.
Слышится чей‑то громкий вздох.
– Ничего! Ничего! – Николай Эдуардович нервно потирает руки. – Она не одна, нас слышат и другие…
И, словно в ответ, экран вновь загорается.
…Море. Ярко‑зеленое море, белые барашки на волнах.
Чайки.
Острый плавник, словно серая молния…
Лицо.
Знакомое лицо с незнакомыми пустыми глазами. Я узнаю этот взгляд – так смотрел на меня умирающий Ворон.
– I'm Paul Zaiessky. Аrе you listening to me?
– Пол? Паша?
Еще ничего не понимая, я бросаюсь вперед.
…Маленькие цифирьки: «06.10.16:40». Она не одна – рядом с наглым видом возвышается загорелый парень, по‑хозяйски положивший руку на ее плечо…
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!» «Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка!..»
«Эми звонила мне несколько дней назад, чтобы сообщить о гибели моего отца и… и брата. Паши. Павла Авраамовича Залесского».
«Я говорила Полу… Паше…»
Меня пропускают. Господин Лель пытается загородить экран – и отлетает в сторону. Стеклянная вогнутая поверхность рядом, я ловлю его странный застывший взгляд.
– Паша! Павел Авраамович! Я – Гизело…
– Здравствуйте, Эра Игнатьевна. В его голосе нет ничего – ни удивления, ни радости. Мертвые глаза неподвижны, И вдруг я понимаю – это не Пол. Пол мертв. Это – Пол‑у‑Бог.
– Господин Залесский! – Лель. дышит над ухом, тянется к экрану. – Нам нужна ваша помощь! Нам нужна… Губы – ровные, красивые – еле заметно шевелятся.
– Отойдите! Я буду говорить с госпожой Гизело.
Господина Леля отталкивают – уже без моей помощи. Рядом со мной – Бажанов. Молчит, не вмешивается.
– Эра Игнатьевна, изложите, пожалуйста, что у вас происходит. Прошу сообщить самые достоверные сведения.
Легкий, еле заметный акцент делает его речь еще более странной. Так может разговаривать цунами – страшная волна, притаившаяся до поры до времени в темных океанских глубинах.
– Город бомбят, – осторожно начинаю я. – Очень много жертв. Мы просили прекратить огонь, но нас не слушают. Не хотят слушать…
Пол‑у‑Бог на экране молчит. Долго, невыносимо долго.
– Почему вы не обратились подобному мне? По моим сведениям, вы имеете такую возможность.
Мы с Бажановым переглядываемся.
– Господин Молитвин умер. Больше нам не к кому обращаться.
– Мистер Молитвин? – в голосе Пол‑у‑Бога впервые слышится удивление. – Ваша информация не есть полная. Но я понял. Какая вам нужна помощь?
Я вновь смотрю на Бажанова. Теперь – ему слово. Генерал на миг задумывается.
– Господин Залесский! Я глава Временного Комитета Обороны Бажанов. Необходимо нанести удар в воздушном пространстве над всем городом, начиная с самых малых высот. Необходимо также подавить аэродромы противника в районе Белгорода, Полтавы и Ростова. Затем – ракетные установки. Их координаты…
Я не слушаю. Взгляд не может оторваться от мертвых глаз Пол‑у‑Бога. Кто он? Спаситель? Или тот, кто довершит Второе Грехопадение? Но ведь выхода нет!
– Я понял…
Ровный холодный голос заставляет генерала умолкнуть. Бог думает. Решает. Скрижали еще чисты.
– Эра Игнатьевна! Что скажете вы? Допустимо ли мое вмешательство? Есть ли обстоятельства, вызывающие сомнение?
– Не знаю, Паша! Не знаю…
Я шепчу – тихо, одними губами, но он слышит. Ровные брови чуть заметно сдвигаются к переносице.
– Я должен немного подумать. Слишком большой риск. Но что бы ни случилось – спасибо вам за Эми! Она вас очень любит!
Его голос в этот миг становится другим – почти человеческим, почти живым. Я вздрагиваю, тянусь к холодному стеклянному экрану:
– Пол! Паша! Сделай так, чтобы с ней ничего не случилось! Сделай так…
Поздно. Экран гаснет. Пол‑у‑Бог ушел.

*** 

Минуты тянутся, в спертом воздухе висит сизый сигаретный дым. Экраны мертвы, молчат динамики.
Игорь держит меня за руку, и это единственное, что еще заставляет жить.
Чей‑то голос – негромкий, чуть дрожащий:
– Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей…
…Спаси меня Боже, ибо воды дошли до души моей. Я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать, вошел я во глубину вод, и быстрое течение их увлекает меня. Я изнемог от вопля, засохла гортань моя, истомились глаза мои от ожидания Бога моего. Ненавидящих меня без вины больше, нежели волос на голове моей, враги мои, преследующие меня несправедливо, усилились; чего я не отнимал, то должен отдать. Боже! Ты знаешь безумие мое, и грехи мои не сокрыты от Тебя!
Я стискиваю зубы, стараясь не думать ни о чем, даже о ней. Боже! Ты знаешь безумие мое, и грехи мои не сокрыты от Тебя…
Свет гаснет. Легкая дрожь сотрясает земную твердь. Из самых недр доносится еле слышный шепот. Мгновение – и шепот сменяется ревом. Твердь не выдерживает – бетон уходит из‑под ног…
Пол‑у‑Бог решился.
Я падаю, руки Игоря подхватывают меня, я тыкаюсь лицом в его плечо и повторяю имя – единственное имя, которое может спасти, защитить, не дать раствориться в этом безумии, этом хаосе Смерти.
Саша! Сашенька!

5

Странно, мне казалось, что уже ночь… Мне казалось, что я мертва.
И все мы – мертвы…
Под ногами хрустит битое стекло. Впереди – развороченная баррикада. За ней – черные коробки мертвых танков. Еще дальше – горящий Госпром.
Закатное солнце отражается в уцелевших окнах. Или это огни пожара?
– В‑вот и все! Я же говорил, с т‑тобой ничего не случится!
Рука Игоря обнимает меня за плечи.
Я глубоко вдыхаю холодный весенний воздух.
Улыбаюсь – отвечать нет сил.
Живы!
Живы мы, живы тысячи тех, кто был приговорен к смерти. Бажанов уже уехал на юг – железный парень, наш генерал!
Жив Город.
И в нем нам жить дальше.
Небо снова чистое – ни облачка.
– Здорово! – Игорь оглядывается, на его лице – знакомая улыбка. – А я д‑думал, признаться, что н‑наверху – лунный пейзаж!
Я не выдерживаю – и тоже улыбаюсь. К счастью, Город уцелел. К счастью – для нас. Те, кто явились убивать, – мертвы. Смерть ушла на север, превращая в серую пыль людей и металл. Но об этом не хочется думать.
Потом!
Все потом!
– Заявление об отпуске н‑написала?
– Заявление?
Я оглядываюсь кругом – и внезапно понимаю. Война кончилась, Прокурор Фонаря может подавать в отставку.
– Ничего, п‑пошлем факсом! – Игорь смеется, я смеюсь в ответ. Как просто! Можно уходить прямо сейчас, по хрустящему битому стеклу. Дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Первого шага к серому пляжу, по которому маленькая девочка гонит синий мяч. К маленькому острову, где живет страшный идол бога Ронго.
Игорь смотрит на часы, вскидывает рюкзак на плечи.
– П‑пора! Вертолет уже на месте. Наверное, надо удивиться. Маг – конечно, Маг, но вертолет!
– Жаль, умер г‑господин Молитвин! В вертолете как раз три м‑места.
Да, жаль! Этот приказ сотрудник Стрела не выполнила.
– Ну что, пошли, голубушка?
Я киваю – и застываю на месте.
Голубушка?!
Игорь вновь смеется, качает головой:
– Я ведь обещал, что сам вытащу тебя! Не заб‑была? Видишь, даже «Этна» не понадобилась! Про ужин в «Берлине» п‑помнишь?
Я становлюсь камнем – мертвым камнем среди мертвых камней.
«…Держитесь,голубушка. Если что, немедленно шлите сигнал „Этна“. Лично полечу вас вытаскивать».
…Старый добрый дедушка надевает пятнистый комбинезон, деловито подтягивает ремень десантного «АКС‑99»…

*** 

– Девятый! Господи, Девятый!

Вместо эпилога

DEUS
ОПЫТ ВЫСОКОЙ МЕССЫ,
или Он всегда любил счастливые финалы

Я вышел на поиски Бога.
В предгорье уже рассвело…
Александр Галич

Я видел сегодня Бога. Бог ехал в пяти машинах…
Борис Слуцкий

I. KYRIE

«Прощай, Легат; прощай, бог… смешной бог без машины. Прощай…»
Надгробие с мертвой девушкой вспучивается ядерным взрывом, и, прежде чем опрокинуться в беспамятство, я вижу: гребень волны, под которым на алтаре распростерто изрезанное бухтами побережье, а с гребня мне машет Пашкина рука, раскрывая в привете зубастую пасть.
Машу в ответ.
…трижды садился переделывать этот кусок – вотще. Дубль‑пусто. В окно, лишившееся стекол еще уТром, при артналете на Павловку, ползет промозглая сырость; два свитера, надетых под куртку, спасают мало, пальцы коченеют, но я знаю – дело не в холоде и не в пальцах.
Просто не всегда Печать в моей власти.
Смешно: подписано в печать, сдано в печать, допускается к печати, не допускается… смешно.
Губы трескаются: больно.
Смешно и больно.
– Иероним Павлович! Что было со мной, когда вы вошли в камеру?
Равнодушное пожатие плеч:
– Вы же знаете…
– Иероним Павлович! Я видела фотографию…
– Тот, кто вам ее показал – редкий дурак! – Старик резко повернулся, глаза блеснули. – А вообще‑то говоря, я не давал клятвы Гиппократа. И если бы не Алик… Не Олег Авраамович… Я бы спокойно оставил вас на милость здешних эскулапов.
Откровенно. Только о чем он? Господин алкаш Залесский попросил помочь? С какой радости? Неужели из‑за Эммы? Выходит, так!
– Скажите, Иероним Павлович, меня могли принять за… мертвую?
…перечитываю, прихлебывая остывший чай. Раздражает. Соринка в глазу. Все время хочется вычеркнуть это «…если бы не Алик… Не Олег Авраамович…». Прости, старик, – реальность слишком пружинит, когда я умоляю белые барашки на синих волнах подчиниться, создать брешь между смыслом и вымыслом… прости, Ерпалыч, ее я смог оставить, вытащить, вплести до поры в ткань, зато Фиму‑Фимку‑Фимочку я удерживаю из последних сил, на пределе, не позволяя ринуться в дымный колодец, где свет в конце тоннеля грозит обернуться фарами встречного поезда; а вот Миньку и тебя… не удержать мне тебя, Ерпалыч.
Помнишь: «Ты только поскальзываться не вздумай, у меня у самого ботинки скользкие, не удержу я тебя, Ерпалыч…»
Вот такие дела.
Мне остается лишь раз за разом возвращаться в ту расхристанную комнату, где мы с тобой пили перцовку с утра.
Еще по одной?
Я нелеп, и в этом моя сила.
Бежать некуда. Госпром горит, и огромный небоскреб университета – тоже, и военная академия. Но это – ерунда, пустяки. Страшное – не здесь, страшное там, на юге.
…Перевернутые автобусы, дымящиеся воронки, сорванные взрывом палатки. И люди, люди, люди…
Мы капитулируем.
…я капитулирую. У меня жар. Чайник все никак не хочет закипать, я пританцовываю на месте, потому что иначе упаду, а падать нельзя, нельзя падать… закипел.
Ну почему, почему мне не отпущено блаженства просто взять в руки автомат и выйти на улицу?! – туда, где Фол, Ритка, все, кто еще пытается удержать Город! Я не просил этой чаши; я не хочу, не хочу пить ее, захлебываясь горечью обреченности, проливая капли на одежду…
Но меня забыли спросить, чего я хочу, а чего – нет.
Место каторжника – на каторге.
Место Легата – у Печати.
Обжигаясь, беру чайник – вместо автомата, которого у меня все равно нет.
Кипяток, заварка, мед, зверобой; водки нет, есть коньяк, на донышке – симферопольский винзавод, пять звездочек, на этикетке гей с крыльями и название «Икар». Отца Дедала рядом нет – удрал, скотина, не захотел на этикетку, не захотел признаться, что у Икара никогда не было крыльев…
Черт с ним: в конце‑то концов, Лабиринт для Миньки тоже он, Дедал хренов, построил… хоть за это спасибо.
Лью коньяк.
Возвращаюсь с чашкой в руке и прекращаю капитуляцию.
У меня тоже никогда не было крыльев.
…Море. Ярко‑зеленое море, белые барашки на волнах.
Чайки.
Острый плавник, словно серая молния…
Лицо.
Знакомое лицо с незнакомыми пустыми глазами. Я узнаю этот взгляд – так смотрел на меня умирающий Ворон.
– I'm Paul Zaiessky. Are you listening to me?
– Пол? Паша?
Чай обжигает горло, расплавленным оловом проваливаясь внутрь. Пашка, почему ты не машешь мне рукой?! Страшной рукой, способной рвать и обнимать, пить кровь и прощаться до поры…
Молчу.
Пока молчу.
Пальцы вяло скользят по клавиатуре, поддерживая баланс: точка, точка, запятая… вышла рожица смешная… смешная рожица со стеклянными лужами в глазницах.
Сейчас, сейчас прозвучит вопрос, ответ, снова вопрос и снова ответ, и только тогда я смогу продолжить.
Чай выдавливает капли пота через сито лба.
Наивный образ.
– Я понял…
Ровный холодный голос заставляет генерала умолкнуть. Бог думает. Решает. Скрижали еще чисты.
– Эра Игнатьевна! Что скажете вы? Допустимо ли мое вмешательство? Есть ли обстоятельства, вызывающие сомнение?
– Не знаю, Паша! Не знаю… – Ровные брови чуть заметно сдвигаются к переносице.
– Я должен немного подумать. Слишком большой риск. Но что бы ни случилось – спасибо вам за Эми! Она вас очень любит!
Его голос в этот миг становится другим – почти человеческим, почти живым…
Привет, Пашка.
«Who are you?!»
Не морочь мне голову. Я этоя, кто же еще…
«Алъка?..»
Узнал. В голосе плещет океан, кричат чайки, и волны с шипением облизывают каменистый берег. Отвечаю беззвучным смехом и белыми барашками на синих гребнях. Перистыми облаками в небе, искрами в голубизне родных глаз. Слова излишни, в начале было слово, и в конце будет слово, но у нас сегодня уже не начало и еще не конец, мы обойдемся без посредников.
И кровь братьев наших меньшие нам тоже больше не понадобится – мы и так теперь с тобой одной крови, ты и я, одной крови и одного слова.
То, что спешит сейчас к завершению, – не слова, а лава, истекающая из кратера.
«Почему они обратились ко мне, Алька?»
Так надо, Паша. У них иначе не получалось. Я хотел, пробовал, но у меня тоже не получалось. Ты не бойся, ты давай потихоньку, давай, как умеешь, и девочка эта, с ожогом…
«Нанчейн. Ее зовут Нанчейн, она из Бирмы».
Медленно трогаю чужое, непривычное имя кончиками пальцев – так слепой изучает незнакомое лицо на ощупь, так гладят выпавшего из, гнезда птенца, смешного, встрепанного, – пока имя не становится легким, своим, единственно верным. Нанчейн. Хорошо, пусть будет бирманка Нанчейн. Сирота, пятнадцати лет от роду, еще год назад – посудомойщица в придорожном баре, сейчас – Яшмовая наткадо, жрица‑танцовщица Желтого Змея Кейнари.
«Откуда ты знаешь?! Я думал…»
Пашка, Пашка… думал он, пока в суп не попал.
Начинай, Пол‑у‑Бог, начинай, а я сниму Печать, сниму на время, я встречу, поддержу и преобразую, потому что никто из Легатов не в состоянии действовать на территории своего собрата без разрешения и поддержки последнего. Ибо всплеск новой реальности должен пройти через страх и страсти избранного‑без‑его‑согласия, через боль и любовь, через нутро человеческое, полное мерзости и отсвета небес; пройти и измениться, перемолоть муку в муку, а быль – в небыль. Только не спрашивай, Пашка, откуда я и это знаю! – я тебе не отвечу, ибо ответ крест‑накрест забит досками… ты просто начинай.
Я сейчас.
Я только глотну чаю и – сейчас.. Давай.
Верь мне, Пашка, верь, я знаю, как оно будет, я вижу, и барашки играют на синих гребнях… Каждый ищет своих читателей по‑своему, как Бог на душу положит, на душу, на сердце… Печать на сердце моем.
Я знаю, как оно будет, я вижу, Пашка, и еще я знаю, что мне придется делать потом.
У каждого свой дом, из которого нам действительно не убежать.

II. GLORIA

…а люди не сразу поняли, что происходит, когда небо над Городом передернулось больной собакой и дало трещину. Мало кто смотрел в те страшные минуты на небо из подвалов и убежищ, а железные птицы в голубых просторах больше верили показаниям электронных табло, нежели глазам червей, что копошились в их остроклювых головах.
Да и удивительно ли?! – большое, как известно, видится на расстоянии, а железные птицы роились в самом.ядре случившегося, в эпицентре (эпи‑центр, сердцевина эпилога – смешно…), в тех первых небесах, которые в День Гнева треснули яичной скорлупой.
Вместо черноты космоса, вместо звездной бижутерии на темном бархате бездны, в разломе ослепительно блеснула дюжина драгоценных слоев вечности, и был первый слой – яспис, второй же – сапфир, третий – халцедон, четвертый – смарагд; сардоникс и сердолик шли дальше, хризолит и берилл, топаз и хризопраз, гиацинт был одиннадцатым, а завершал полную дюжину аметист. Казалось, не люди – обитатели дна моря услышали над собой неистовый глас пророка, и стало море сушею, и расступились воды, объявшие несчастных до души их; и вознеслись воды стеною по правую и по левую сторону.
Спасибо, небо…
На запад ринулся край воздушного океана, на восток ринулся другой край его, заворачиваясь двумя могучими крыльями, двумя бешеными волнами, подолом юбки, завернутой на голову дешевой шлюхе, разом сгребая с тверди и свода утлые порождения войны, комкая их в горсти; соленая влага пятнала ржой блестящие плоскости, скручивала лопасти детскими поделками – и вот: дойдя до горизонта, медленно двинулись волны навстречу друг другу, готовясь к страшному соитию.
А по фронту невиданного воздушного цунами, бок о бок с двутелым человеком‑акулой, истово вились золотые пылинки: плясали в луче, превращая стихию в стихию, не давая творимому выйти из повиновения – сыновья Желтого Змея Кейнари подчинялись танцу обезображенной бирманки‑натка‑до, бывшей посудомойщицы занюханного бара, для которой сейчас не было пределов и расстояний.
Мгновением позже бесплотные ладони исполина сошлись в хлопке, расплескались фонтаном вселенского безумия, и град смертоносного металла ударил по рукотворным гнездам, откуда еще неслись на Город безумные осы с вакуумными жалами.
И треснувшее небо смеялось драгоценным оскалом.
…я перевел дыхание и откинулся на спинку стула, подчиняясь ритму озноба.
Что будет дальше, я знал заранее.
Экран расплывался перед глазами мерцающим маревом, вынуждая моргать, застилая взгляд слезами. Искусство требует жертв, наука требует жертв, истины, пророки, правды и кривды – все они упрямо требуют жертв, учиняя драку из‑за каждого лакомого кусочка; и проклятая реальность, расширяясь, обрастая слоями, тоже требует жертв – одни жертвы ничего не требуют, потому что понимают: безнадежно. Жертвы платят назначенную цену, кто – молча, кто – сопротивляясь до последнего, и я уплачу свое сполна, на миг единый развязав себе руки…
Мне никогда не верили, когда я говорил, что люблю счастливые финалы.
Никогда.
И сейчас не верят.
Вытираю лицо тыльной стороной ладони и придвигаю клавиатуру.
Времени оставалось в обрез.

III. CREDO

…И чем дальше мы шли по пустой, замершей в предзакатной тишине улице…
– Ост‑тальное ты понимаешь. ‑Игорь вздохнул, устало потер лицо рукой. – Связывался я с тобой п‑по лоптопу, благо Интернет есть всюду, даже на здешнем постоялом д‑дворе.
– Поэтому сеансы связи и были раздельные, – кивнула я.
– Д‑да. Я действительно филолог, занимался фольклором и н‑немного мифологией, учился в Праге у Буриана. М‑магистр.
Он улыбнулся, но это была не его улыбка. Маг стал другим – с того самого мгновения, когда мы перешагнули через разбитый бетон баррикады. Словно то, что было между нами в эти не вероятные дни…
…И чем дальше мы шли по пустой…
– А как же твои внуки, Девятый? – как ни в чём не бывало, поинтересовалась я, надеясь пробить страшную стену, что росла между нами с той минуты, когда мы сделали первый шаг.
К далекому острову?
В никуда?
Не его улыбка, не его голос…
– В‑внуки… – Маг задумался. – У меня двое внуков, Ирина. Я н‑немного старше, чем выгляжу. Одно из п‑приятных следствий наших, как выразился бы господин М‑молитвин, экспериментов. Боссы д‑делают на этом безумные деньги – представляешь, сколько за т‑такое заплатит какой‑нибудь старикашка‑миллиардер в Нью‑Йорке или К‑куало‑Лумпуре? Кое‑что перепадает и нам, г‑грешным. И тебе, думаю, перепадет! Ты ведь теперь, – Двенадцатый!
…И чем дальше мы шли…
– Расскажи еще о твоем острове, Игорь!
– Н‑ничего особенного. Я арендовал его т‑три года назад, случайно – подвернулась п‑премия…
И вдруг я поняла. Странно было бы не понять! Игорь был не здесь, не со мной. Мы оба прошли одинаковую подготовку. Очень хорошую подготовку! Вот так же я «гуляла» с ним под руку в ту дикую ночь, когда хотелось одного – вытрясти душу из ублюдков, посмевших угрожать моей девочке. Гуляла, улыбалась, шутила…
Я была не с ним.
И теперь бумеранг вернулся.
Девятый, мой добрый всепонимающий босс, сероглазый парень, чей возраст – видимость, чьи губы…
Он был не со мной, и стена, страшная стена отчуждения, все крепла, одевалась железобетоном. Еще немного – и не будет ничего, даже если впереди маячит остров с ушастым идолом.
Игорь уходил, оставалась лишь знакомая маска, знакомый голос, смех…
Уходил навсегда.
Совсем.
– Игорь! Погоди!
Он остановился. Серые глаза улыбались – и не видели меня.
– Игорь! Очнись! Это я!
На миг в его глазах промелькнуло что‑то живое, настоящее.
Боль.
Невыносимая боль, которую не выразить словами, не выкричать.
– Игорь! Послушай! То, что было – было. Ты мне ничего не должен, понимаешь? Ничего! Если хочешь – останемся просто друзьями. Или коллегами. Вчера был жуткий день, и позавчера‑тоже. Мы можем забыть…
Боль плеснула из глаз, и он наконец не выдержал. Тонкие губы дрогнули, на лбу скомканной неровной нитью обозначилась такая неожиданная морщинка.
– Стрела! Мы не м‑можем остаться друзьями, Стрела! Я н‑не имею права т‑тебе лгать! Не имею! Это хуже, чем смерть!
– Ты… женат? – брякнула я первую же пришедшую на ум глупость.
Слишком поздно я сообразила: глупость – самое дорогое, что есть на свете. Слишком многим приходится за нее платить.
Его лицо стало серым. Глаза закрылись. Голова откинулась, и вдруг мне показалось: передо мной – умирающий Ворон. Уходящий навсегда старик, знающий, что не сможет помешать Дьяволу.
Nevermore.
– Я… Я н‑не женат, Ирина! О таком в‑врать – подло. Дело в д‑другом…
Голос не слушался. Я попыталась взять его за руку, но он вырвался, дернул плечом:
– В‑все равно! Ты узнаешь, и лучше – от м‑меня. Лучше – сразу. Слушай! Только не п‑пе‑ребивай, пожалуйста!
«Пожалуйста!» Он не просил – умолял. Так молят о пуле, когда впереди – многочасовая агония.
– Вчера… И д‑днем раньше… Г‑говорить тебе не имело смысла, мы и т‑так были у грани – и ты, и я. П‑перед смертью – зачем?.. Я м‑мог бы врать тебе и дальше. Спрятать д‑документы… Но это было бы еще отвратительней. Всю жизнь? Н‑нет!..
Внезапно его лицо стало другим – внешне спокойным, равнодушным. Глаза потухли, голос зазвучал тихо, монотонно.
Словно ему было уже все равно.
– Т‑три недели назад я получил приказ. С самого в‑верха, я даже не знаю, от кого. П‑при‑каз касался тебя. П‑первое. Я должен был решить, способна ли т‑ты работать дальше. Ты в этом г‑го‑роде около пяти лет, это – предельный срок.. Второе. У руководства в‑возникли подозрения, что ты – двойной агент…
Я кивнула – и удивилась. Те, «с самого верха», абсолютно правы. Азбука оперативной работы! Почему тогда он нервничает?!
– Если я решу, что т‑ты не можешь дальше работать или что ты – двойник, я буду обязан т‑тебя ликвидировать. Лично!
Я вновь кивнула, все еще не понимая. Правда, кое‑что стало проступать – медленно‑медленно, словно айсберг в арктическом тумане.
Пятый! Он предупреждал! «Никаких личных контактов со специалистом!..» Даже посылал «Воздух»! «Явная и непосредственная опасность!» «Явная и непосредственная!» А я его костерила, беднягу!
– Очень скоро я п‑понял, что ты – на пределе. Что у тебя нервы – н‑ни к черту. И что работать т‑ты скорее всего больше не сможешь…
Игорь замолчал, будто на слова у него не оставалось больше сил. Как и у меня – на удивление. Яжива, меня повысили в должности. И еще как повысили!
– Я им соврал, Стрела! Сообщил, что т‑ты – в превосходной форме и п‑посоветовал перевести тебя в центр.
– Но меня и перевели! Я говорила с Третьим! – совсем растерялась я, чувствуя, что кто‑то из нас сошел с ума. – Игорь! Девятый! Да что с тобой?
Он помотал головой. Внезапно в глазах его вспыхнул черный огонь. Губы сжались.
– Посмотри! В‑верх!
Ничего не понимая, я поглядела в темнеющее вечернее небо. Ни облачка, чисто, только посреди – неровный инверсионный след. Не иначе «мигарь» напоследок оставил.
– Н‑началось…
– Что началось?
Я вновь посмотрела на небо – и замерла. То, что в первый миг показалось мне следом от самолета…
След от самолета не бывает темно‑желтым.
И у него нет рваных краев.
Трещина!
Страшная трещина, пересекающая небосвод. Словно небо, наше привычное голубое небо, разорвалось ветхой тканью, и в просвет глянуло небо иное, кованное из тяжелого золота.
Иное – Последнее небо.
Небо, которое видят Те.
– …Нельзя! Та реальность, в которой мы находимся… Она не выдержит! Равновесие уже нарушено! Любой толчок может превратить мир в хаос!..
Черный Ворон, Черный Ворон! Ты опять накаркал!
Странно: я не почувствовала страха. Только холод – и пустоту. Чуждую пульсирующую пустоту.
Пустоту – и боль.
Боль Второго Грехопадения.
…И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно…
Мы простерли руку. И нам не жить вечно…
– Значит, началось, – Игорь вздохнул, закрыл глаза, – К‑кажется, господин Молитвин был п‑прав… Времени мало, слушай!
Он весь подобрался, серый взгляд блеснул.
– Т‑ты должна уз‑нать, пока мы еще здесь… Б‑боссы согласились со мной, но потребовали проверить т‑тебя – по‑настоящему п‑проверить. Честно г‑говоря, и у меня были подозрения. П‑по‑мнишь, мы с тобой пошли ночью гулять, а ты п‑придумала какую‑то чушь с д‑дискетой?
Я только вздохнула. Да, за глупость приходится дорого платить!
– П‑потом Залесский передал тебе распечатку. Я решил, что тебя шантажируют, п‑причем успешно.
А я даже не успела прочитать эти проклятые листки!
– Залесский и Молитвин б‑были косвенно связаны с этим уголовником К‑капустняком, а у того имелись к‑контакты с федералами. Я решил…
– Игорь! – не выдержала я. – Я все могу объяснить! Мне приказали проконтролировать вашу встречу!..
Он вновь помотал головой:
– Н‑не надо! Я все знаю. Теперь знаю. А в тот день… От меня требовали результата. Точного результата, понимаешь? И тогда…
Игорь резко выдохнул, глянул прямо в лицо.
И снова – боль.
– Я т‑тогда… Я решился… Решился нарушить Правило Ноль…
Я вздрогнула – еще не понимая почему. Пятый! В тот вечер, перед страшной бойней.
«…Неофициально предлагаю немедленно воспользоваться пунктом № 8 Правил и покинуть город. Предупреждаю – сигнал „Этна“ отменен и нарушено ПРАВИЛО НОЛЬ. Повторяю: ПРАВИЛО НОЛЬ…»
Правило Ноль… Пятый! О чем ты предупреждал меня, Пятый?
– Тебя п‑предупредили. – Игорь словно читал мои мысли. – Предупредили – но ты осталась. Что я м‑мог подумать?
– Что я не знаю этого проклятого правила! – в отчаянии воскликнула я. – Нет никакого Правила Ноль!
– Есть…
Слова падали медленно, тяжело; не слова тонные авиабомбы на беззащитный город.
– П‑правило Ноль… Никогда, н‑ни при каких обстоятельствах не в‑выдавай агента! Н‑никогда! Это – самое святое п‑правило любой разведки…
Небо беззвучно дрогнуло, пошло трещинами и битым стеклом обрушилось вниз.
На меня.
– Могу я узнать… причину?
– Конечно, можете, гражданка… Стрела? Я не ошибаюсь?
– …Вы правы, придется колоть.
– Двойную дозу?
– Да. Обидно! Красивая женщина…
– Нет! Нет! Нет… Не говори дальше! Не говори!
Забыв обо всем, я ткнулась лицом в его плечо, пытаясь спрятаться, исчезнуть, не думать. Этого не было! Маг не мог выдать меня! Не мог! Он – не мог!.. Меня ведь убивали! Убивали!
Он отстранил меня – осторожно, но решительно. Словно зачумленную. Или словно у него самого – чума.
– Когда т‑тебя нашли в камере… У тебя и пульса‑то не было, Ирина! Я вдруг п‑подумал, что мне придется жить дальше. И это, п‑пожалуй, было страшнее всего.
Я поглядела на умирающее небо. Трещина расползалась, темное золото бугрилось неровной, словно кованной грубым молотом, твердью.
Вспомнилась старая сказка, читанная еще в детстве. На Золотом Небе живут боги. Им нет дела до нас. Пока мы, живущие под Голубым небом, не переступим порог.
И еще песня была. Саша ее даже петь пытался. Мелодия старая, чуть ли не XVII века, а слова написал Сашин приятель, он потом в Париж уехал, письма присылал – с яркими марками. На одной, помню, картина была – Ван‑Гог, «Едоки картофеля»…
– Над небом голубым
Есть город золотой…
Угадал, парень! Он ведь художник, у художников все не так, они видят. Эту песню потом многие исполняли, но ошибались – по привычке. Золотой город над небом, а не под ним! Жаль только, в дивный сад нам не попасть! Или ты все‑таки попал туда, Саша? Туда, где гуляет Огнегри‑" вый Лев?..
Игорь что‑то говорил, но я уже не слушала. Все и так ясно. Девятый выполнил приказ. Интересно, понимал ли Маг, что баба, которую он отдавал палачам с лампой, влюбилась в него, словно кошка? Старая глупая кошка?! Наверное, понимал. Он ведь умница, сероглазый Магистр! Сероглазый Волк…
Теперь понятно, кто был загадочным «чистильщиком»! Когда мне светили лампой в глаза, Игорь тоже включал лампу – и читал все подряд. Читал, откладывал нужное… Работа такая.
– Ирина! Стрела!
Я очнулась. Надо слушать,, кивать, отвечать…
– Пятый. Что с ним?
Маг долго молчал, затем дернул щекой.
– Она не имела права предупреждать тебя. Не имела! Она?!
– Ее звали Марианна Тишинская. Она была очень хорошим работником…
Звали… Была… Марианна – какое красивое имя! Мари‑Анна…
Прости меня, Пятый! Ради Господа! Еще и этот камень на душу!
– Священники. Это тоже – ты?
Маг отвел глаза.
– П‑пришлось. Егоров слишком много понял. У м‑меня был человечек в ФСБ, а у него – к‑контакт среди «ганфайтеров». С ордером они, г‑гады, сами сообразили, чтобы т‑тебя прижать…
Я не стала переспрашивать. Самой надо было сообразить, дуре! Еще тогда, когда я подарила Игорю проклятый немецкий журнал! Отец Александр догадался обо всем – и не стал молчать.
– Я н‑не прошу прощения, Стрела! Такое не прощают. Я м‑мог бы врать тебе и дальше…
Я взяла его за руку. Рука была холодной, мертвой. Спросить, лгал ли он, когда его губы…
Зачем?
Может, и не лгал. Иначе бы не стал рассказывать такое. Перескажи я Третьему наш разговор – и все. Конец! И Девятому, и скорее всего мне.
– Пойдем, Игорь… Пойдем.
Под ногами – битое стекло, над головами – разорванное пополам небо. Сколько еще осталось? Может, час, может – век. Наверное, Адаму тоже думалось, что Изгнание – это гибель, последний миг. А ведь все только начиналось!
– Почему ты сообщил, что я погибла? По его лицу скользнула усмешка – вымученная, невеселая.
– Чтобы т‑тебя оставили в п‑покое. Чтобы твоя д‑дочь получила страховку. Чтобы т‑ты, выжившая вопреки здравому смыслу, могла уехать – и все забыть.
– Спасибо…
Его рука – в моей руке. Не знаю почему.
– За что. Стрела? Ведь н‑не получилось! Да, не получилось. Я не стала праться. Вместо этого захотелось поиграть в Прокурора Фонаря. Хорошо еще, вовремя нашла Третьего, а то бы и вправду «чистильщика» прислали! Вот так, Эрка! А ты думала – шабаш! А если бы мне самой приказали такое? Выдать «специалиста», осуществить «комплексную проверку»? Ведь могли приказать?
На миг стало страшно. Нет, я бы ни за что!.. Ни за что?
– Ирина! Стрела! Что с тобой? П‑пожалуйста!
– Ничего, Игорь! Ничего… Они знают, как обеспечить верность. Знают!
Верность – и покорность. Три степени покорности – телом, разумом, сердцем. Как учил Святой Игнатий.
…Прыг‑скок. Прыг ‑скок. Прыг‑скок… Мяч катится по пляжу, по сверкающему на солнце белому песку, и мягко падает в воду. Девочка. бежит за ним, но внезапно останавливается, смотрит назад…
Они знали об Эмме. И не пощадили бы – ни меня, ни ее.
У Игоря – сын…
Маг выдал меня. А я выдавала Сашу – каждый день, каждый час. И рукопись, рукопись, которую я передала неведомым боссам, прежде чем нести в редакцию! А на следующий день…
Нет, не думать!
Нельзя!
Не думать – и не судить.
Я не судья Игорю.
Пусть нас всех рассудит Другой.
Если захочет судить.
Битое стекло под ногами. Страшное небо над головой…
– Меня спас Молитвин? Ведь я умирала, правда?
Его рука дернулась, пальцы сжались.
– Он н‑не хотел, сволочь! Я п‑позвонил его дружку – Залесскому, наорал на него…
Да, верно. Черный Ворон что‑то похожее говорил…
«А вообще‑то говоря, я не давал клятвы Гиппократа. И если бы не Алик… Не Олег Авраамович…»
Вот никогда бы не подумала! Два алкаша вытаскивают с того света полудохлую шпионку! Ворон – из‑за Алика, Алик… Надо полагать, вспомнил о брате.
О боге.
О Пол‑у‑Боге.
Какие страшные глаза у этого бога! Хорошо, что Эми…
– Н‑не хочешь сказать ему спасибо?
Я вздрогнула от неожиданности. Ему? Залесскому? Вообще‑то надо бы…
И тут я поняла. Мы шли по битому стеклу, под страшным умирающим небом. Шли – прямо к знакомому дому, куда я однажды заглянула в поисках сгинувшего старичка‑пьяницы. Господи, как давно это было!
Рюкзак Игоря уже на земле.
– Д‑держи!
Браунинг! Старый знакомый! Да‑а‑авненько не виделись!
– Это… Приказ?
Его лицо стало серьезным, даже глаза вновь потемнели, налились горячей чернотой.
– Д‑да. Надеюсь,последний. Подстрахуешь, если что.
– Если – что?!
Вспомнилась небритая физиономия господина «литератора». Браунинг? Не жирно ли? Пинок ему под зад – в самый раз!
Игорь понял. Покачал головой.
– Т‑ты не разбираешься в ситуации, Ирина! Этот Залесский…
Договорить он не успел.
Автоматная очередь. Короткая, захлебывающаяся… тишина.
Еще очередь.
Ба‑бах!
Словно железной палкой – по ушам.
Где‑то совсем рядом, близко.
Я зажмурилась. Лишь на миг, чтобы очнуться, прийти в себя. Выходит, и вправду – не все знаю!
– Это… там?
Маг не ответил, да ответа мне и не требовалось.
Там!
Рюкзак уже за плечами. Игорь усмехнулся – незнакомо, зло. Ровные белые зубы оскалились. Таким я его еще не видела. Волк! Сероглазый Волк, почуявший добычу.
Внезапно я успокоилась. Все – на своих местах. У нас приказ. В руке у меня – оружие. Рядом идет бой. Это – реально, все остальное – потом.
Потом?
Я оглянулась, помедлила.
– Игорь!
Волчьи глаза на миг потеплели. Я заспешила, заранее понимая, что сейчас – не время, не место.
– Игорь! Когда все кончится… Если мы выживем…
Он понял. Знакомая улыбка тронула губы. И снова – ямочка на подбородке.
– К‑куда захочешь, Ирина! Если ты сможешь… Смогу? Смогу – что? Простить? Забыть?
– Ты мне ничего не говорил. Девятый! Ничего! Ты понял? Я ничего не хочу знать! Сейчас я хочу одного – добраться до вертолета. Вместе с тобой. Ясно?
Игорь молчал. Долго, бесконечно долго. Наконец кивнул – серьезно, без улыбки. Я посмотрела на небо: трещина стала шире, неровная золотая твердь тускло горела в закатных лучах.
Сколько еще осталось? Век? Год? Минута? Поймет ли он?
– Ты п‑права Стрела. Ничего н‑не было. Есть м‑мы – ты и я.
– И вертолет, – улыбнулась я, почувствовав, как отпускает сердце.
– Д‑да. И вертолет.

IV. SANCTUS

Сдвоенный рокот нарастал, оползнем рушился на головы с треснувшей навсегда скорлупы неба, и мнилось: незримая саранча опускается на многострадальную Землю из драгоценного разлома, которого просто не могло быть, но который – был.
Чаша терпения переполнилась, пролилась пеной грехов через край – и вот приближается, парит в поднебесье неумолимый гул оперенных в сталь крыльев Ангелов Смерти с карающими мечами в руках…
А может, все было гораздо проще и скучней.

*** 

В самом углу пустыря, некогда представлявшего собой двор компьютерного колледжа «Профессионал», у выщербленного кирпичного забора, стояли двое.
Мужчина и женщина.
Адам и Ева, прикрывшие срам после Второго Грехопадения.
Они были похожи друг на друга: оба среднего роста (мужчина, как ни странно, пониже, женщина – повыше), в вязаных шапочках с помпонами; на Адаме – серая, давно вышедшая из моды болоньевая куртка, потертые джинсы, старые, но еще крепкие желтые ботинки на толстой подошве; на Еве – ратиновое пальто неопределенного цвета, из‑под которого выглядывают брюки из черного вельвета в крупный рубчик, заправленные в полусапожки на белесой «манке».
В одном «second hand» отоваривались?
Лица… лица обоих совершенно не запоминались. Займешь за такими очередь в сберкассу, за телефон уплатить, отойдешь на минутку сигарет в киоске купить – а потом, вернувшись, и не вспомнишь, за кем занимал! Никакие лица. Будто смазанная фотография без ретуши. Словно брат. и сестра из одного инкубатора.
Двое смотрели вверх.
Ждали.
Рокот все нарастал, скоро превратившись в явственно различимый гул винтов – и вот из‑за домов, зиявших слепыми глазницами выбитых окон, вынырнули две тупорылые машины. Зависли над пустырем, шагах в пятидесяти от подпиравших кирпичную стену Адама с Евой, и стали неторопливо опускаться, подняв вокруг себя вихрь из отсыревших обрывков бумаги, рваных упаковочных кульков, окурков и прочей дребедени.
Вертолеты едва успели коснуться земли, как дверь одного из них мигом отъехала в сторону. В чавкнувшую под ногами грязь спрыгнули трое в штатском, один за другим – и, пригибаясь, побежали к неприметной парочке у забора.
Одеты пришлые были по‑разному, пестро, словно старались как можно меньше походить друг на друга (в отличие от Адама и Евы). Но тщетно: чувствовалась общая повадка в плавных, вкрадчивых движениях, внешне ленивых, но на поверку стремительных: миг, другой, – а троица уже в углу пустыря, рядом с парочкой обитателей здешнего рая.
Успели, накануне изгнания.
Мужчина в серой куртке‑болонье коротко бросает пару слов (за гулом винтов, сбрасывающих обороты, их почти не слышно), трое согласно кивают ‑и вся пятерка споро перебирается через забор по заблаговременно подставленному бревну.
Помочь женщине никому не приходит в голову. Впрочем, Еве помощь не требуется.
Идти пришлось недолго: миновав двор, усыпанный хрустящим под ногами битым стеклом, они вошли в тень старой «хрущобы»‑пятиэтажки и свернули в крайний угловой подъезд.
Узкая грязная лестница.
Пахнет кошачьей мочой.
Из разбитых лестничных окон и из приоткрытой второй двери, выходящей налицу, тянет сквозняком.
Ныряя в темноту, щербатые ступеньки ведут в подвал, но пятерым подвал не интересен. Едва оказавшись в подъезде, они дружно начинают расстегивать одежду, с отработанностью профессионалов доставая аккуратные, чуть больше пистолета, автоматы.
На стволы навинчены глушители, превращая оружие в смешное подобие вибраторов из секс‑шопа «Интим».
– Третий этаж, направо, – властно командует Адам в серой куртке и вдруг останавливается как вкопанный.
Дальше пути нет.
Прямо на ступеньках, посередине между двумя пролетами, расположился человек в овчинном полушубке с погонами. На боку – табельный палаш в ножнах, на коленях – короткоствольный «АКС‑99» со складным прикладом. Жорик сидит, чуть скособочившись – левая рука служивого туго забинтована и висит на перевязи; он сидит, курит, щурится от едкого табачного дыма, лезущего в глаза, – и со спокойным интересом разглядывает вооруженных людей.
А еще рядом с жориком (судя по лычкам на погонах – старшим сержантом) на ступеньках лежит полуразобранный пистолет. Древний «Макаров», ржавый патриарх, из ствола которого зачем‑то торчит кусок бельевой веревки с хитрым (морским? альпинистским?) узлом на конце.
– Та‑а‑ак, – нарочито растягивая слова, произносит сержант и с видимым сожалением давит окурок сапогом. – Оружие, значит, носим, господа и дамы? Ну‑ка, позвольте ваши документи‑ки… А заодно – лицензии на ношение. Давайте, давайте, граждане, не стесняйтесь… здесь все свои!
Адам в серой куртке косится на автомат, на цевье которого теперь покоится здоровая рука сержанта.
– А разве вам не положено предъявлять первому? – криво усмехается он.
Так, пожалуй, усмехался он, глядя вниз и чуть в сторону, на вопрос Господа «Не ел ли ты от древа моего?!». Ел, Господи, и я ел, и супружница компот закрывала, и кореша малость почавкали!.. и кабанчику досталось.
– Это пожалуйста, – согласно кивает болтливый жорик, улыбаясь в ответ одними губами. – Это сколько угодно. Имеете полное право…
И, не торопясь, лезет за пазуху здоровой рукой.
В следующее мгновение сразу два «ствола» тыкаются буквально в лицо сержанту, два пальца уверенно жмут на спусковые крючки…
Щелк.
Щелк.
– Вот, пожалуйста. Патрульно‑постовая служба Города, старший сержант Петров, Ричард Родионович, можно просто Ритка… раз все свои! Глядите!
Ритка сует раскрытое удостоверение прямо в наставленные на него «стволы», словно сочтя их некими приборами для чтения служебных «корочек».
Двое перед ним лихорадочно дергают затворы.
Щелк.
Щелк.
– Заело? – сочувственно интересуется Ритка. Удостоверение уже исчезло в кармане, и здоровенная.ладонь, сержанта уверенно сжимает пистолетную рукоятку «АКСа», чей кургузый ствол, направленный теперь на пришельцев, лежит поверх забинтованной руки.
– Таки заело, – с удовлетворением констатирует жорик. – Вон, видали?
Короткий кивок в сторону полуразобранного «Макарова» с торчащей из дула веревкой.
Адам и Ева молчат, остальные нервно переглядываются.
– Так что можете даже не пытаться, граждане хорошие. Не стреляет и стрелять не будет. В отличие от моего, казенного. Этот – стреляет. Можем проверить. Хотите?
Ритка говорит и говорит, добродушно ухмыляясь… Надо тянуть время. Тянуть любой ценой. Потому что там, на третьем этаже, Алька должен успеть закончить, обязательно успеть закончить…
Осталось совсем чуть‑чуть.
Ритке все равно, откуда он об этом знает.
– Это почему же, сержант? У тебя стреляет, а у нас– нет?!
Пятерке незваных гостей тоже нужно время, чтобы спешно перестроить свой план. Это хорошо, их недолгая растерянность дарит Ритке такие нужные мгновения. Осталось чуть‑чуть…
– А потому, граждане, что я – представитель законной власти. Местной. А вы… хрен вас знает, кто вы такие! И лицензий на оружие у вас, похоже, нет. Значит, придется пройти в отделение. Там и будем разбираться. Ну что, пошли?
Рослый крепыш в длинном светло‑бежевом плаще отстраняет местного Адама. Автомат крепыша исчез, человек безоружен, и это плохо.
Очень плохо. Этот успел опомниться раньше всех.
– А что же ты, сержант, один здесь сидишь? Куда напарников дел?
– Так некому больше здесь сидеть, – тяжело вздыхает Ритка. – Один я и остался. Кто‑то ведь должен людей охранять… от вашего брата. Ты документики предъявлять будешь… или глазки продолжим строить?
– Почему бы и не предъявить? – пожимает плечами крепыш.
И одним неуловимым броском оказывается ближе к служивому на три ступеньки.
Удар носком ботинка приходится прямо в забинтованную руку, но в последний миг Ритка успевает нажать на спуск. Грохот очереди. Автомат отлетает назад, за спину сержанта. Крепыша в плаще швыряет вниз, на левом лацкане расплывается багровое пятно. Увернувшись от падающего тела, вверх ломится Адам в серой куртке, выставив перед собой лезвие широкого десантного ножа.
Взвизг металла. Влажно хрустит плоть, нож звенит о ступеньки – и Адам начинает медленно валиться на спину. Глаза его стекленеют, из разрубленного наискось горла хлещет алый фонтан.
Ритка медленно отступает, держа чуть на отлете окровавленный палаш. Шипя от дергающей боли в раненой руке, он пытается ногой нащупать упавший автомат.
Не дотянуться.
Нет.
Когда тяжелый нож по рукоятку вошел ему под ключицу, Ритка еще успел выругаться, коротко, зло, прежде чем оплыть на грязные ступеньки, судорожно цепляясь за перила – и мимо него по лестнице с грохотом свалился огромный, бешено ревущий силуэт. Мелькнули рубчатые края колес, бородатое лицо оскалилось страшной ухмылкой – и вот: кентавр в футболке с «молнией» на груди живым тараном опрокидывает уже спешащих вверх людей, рухнув на них всей своей массой…
Чтобы увязнуть в груде тел, мертвых и живых.
Взлет ножей и кулаков, тупые звуки ударов, хрип, сдавленные проклятия… Глаза застилала кровавая пелена, тело быстро немело, теряя чувствительность, и Ритка даже не знал, что ползет, все еще ползет, напрягая последние силы, оставляя за собой кровавый след…
Ползет к лежащему в углу лестничной площадки автомату.
Осталось совсем чуть‑чуть… совсем… чуть…

*** 

…Когда неподалеку прозвучала автоматная очередь, один из выбравшихся наружу пилотов вздрогнул и уронил недокуренную сигарету.
– Это не наши! У них глушаки, – с тревогой обернулся он к своему напарнику.
– Ну и что? – напарник флегматично сплюнул. – Наше дело маленькое: доставить сюда, потом – обратно. Не дергайся. По раскладу еще двадцать минут. Если не вернутся, разряжаем боекомплект вон в те окна и улетаем.
– А… «тюки»? Мы ведь троих должны забрать?!
– И у них двадцать минут. Не успеют – их проблемы.
Еще одна очередь, совсем короткая.
– Гляди! А этот хмырь откуда взялся?!
К пилотам неторопливо шел загорелый парень лет семнадцати, в черной футболке со скалящимся черепом и надписью «Megadeth», в линялых джинсах и… босиком! Это четвертого‑то марта! Пускай сейчас оттепель… Вдобавок мгновение назад на пустыре никого не было – оба пилота могли в этом поклясться!
Не с неба же он свалился?!
Парень был калекой: ниже локтя руки его начинали лосниться серой блестящей чешуей, заканчиваясь косо срезанными культяпками.
Культяпки неприятно шевелились, словно жили своей, отдельной от парня жизнью.
– Эй, шел бы ты отсюда! – даже пилоту‑флегматику стало не по себе.
Его напарник судорожно лапал кобуру, матерясь вполголоса: пружинный зажим вдруг вздумал упрямиться.
Парень подошел, остановился в двух шагах и принялся равнодушно рассматривать пилотов, как экспонаты в музее восковых фигур мадам Тюссо.
В глазах гостя мертво плескались холодные океанские волны.
– Тебе сказали – убирайся! – голос пилота мимо воли дал трещину.
Его напарник все никак не мог справиться с кобурой.
– Я опоздал. Почти, – без всякого выражения сообщил парень с легким акцентом. – Жаль. Осталось закончить.
Выстрелить не успел ни один… а вокруг уже смыкался душный аквариум Выворотки, где снулыми рыбами в июньской духоте и тополином пуху, в мартовской оттепели и ноябрьсмрй слякоти, в нелепом времени вечно високосного года плавали бывшие люди, сгустки оборванных стремлений, беззвучные обитатели той стороны, и дела им не было до двух исходящих криком тел… новеньких.

V. AGNUS DEI

Вертолет действительно оказался на месте – тупорылый, темный, отдаленно похожий на стрекозу‑мутанта. Дверца открыта, рядом, на земле, – брошенный пистолет.
От второй стрекозы остались только черные клочья посреди маленького пылающего озера. Горящий бензин плеснул на невысокий кирпичный забор, выжег остатки снега. Веселые язычки уже лизали доски разрушенного сарая.
Вот, значит, что это было за «ба‑бах!».
Я оглянулась. Пустырь, чуть дальше – зияющие мертвыми глазницами окон старые пятиэтажки. Кирпичный забор, в нем, в закутке между кочегаркой и гаражом, – проход, проломленный обитателями еще в незапамятные времена. За проломом – знакомый двор. А вот и подъезд – тоже знакомый. Только прежде я заходила в него с улицы.
– Г‑гляди! – Игорь кивнул на что‑то, лежавшее в луже бензина.
Я посмотрела – и почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Странно, я еще могла испытывать какие‑то чувства.
…Рука. Человеческая рука, отрезанная… отпиленная… Нет, отгрызенная! Следы клыков… Клыков?! Не бывает таких клыков! Акулы в бензине не плавают!
– Господи…
Я прикрыла глаза. Почему сразу подумалось об акулах?!
«Это вы убили его, мистер Мак‑Эванс!» «Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка!..»
Холодные, неживые глаза Пол‑у‑Бога.
Взгляд‑цунами…
– Там д‑дальше – еще. Не смотри, н‑не надо.
Рукоять браунинга стала потной. Вот тебе и «литератор»!
– Я п‑первый. Ты – за мной. Ч‑черт, неужели в‑все накрылись?
Я взглянула с недоумением, и Маг поспешил пояснить:
– Мы выслали г‑группу. С однозначным приказом: ликвидировать т‑только в случае полной невозможности вывоза. Я д‑думал, пятерых хватит… трех «чистильщиков» и д‑двух местных… внедренных, как и ты.
Как и я.
Выходит, не хватило.

*** 

Возле подъезда, на грязном асфальте двора – женщина. Ратиновое пальто, вязаная шапочка.. Тело изломано, в последней судороге мучительно тянется вперед, к луже, отсвечивающей праздником заката. Не надо быть литератором, чтобы отчетливо представить: вот женщина впальто на одних руках ползет по замызганному кафелю подъезда, волоча за собой отнявшиеся ноги, мертвую, бессмысленную, ненужную тяжесть… здесь обошлось без акул – перелом позвоночника.
Эта – накрылась.
Как, наверное, накрылась бы и я, отдай мне Девятый приказ об участии Стрелы в ликвидации смешного алкаша Алика.
Впрочем, Стрела накрылась раньше.
Дверь подъезда – старая, давно не крашенная. Мокрый грязный снег хрипло взвизгивает под ногами.
Игорь молча подносит палец к губам. Его пистолет наготове, ждет верной собакой, способной рявкнуть в любую секунду по приказу хозяина. Прижимаюсь к шершавой влажной стене, прислушиваюсь.
В подъезде тихо. Могильный склеп, не подъезд.
Значит, и там – накрылись.
Дверь скрипит: мерзко, еле слышно. Маг сглатывает, левой рукой зачем‑то проводит по волосам; ныряет в черную сырость.
Секунда.
Две.
– 3‑заходи!
Под ногами кровь – как в тот день, когда шаман Ерпалыч тихим словом смирял кентов. Знакомый, отвратительный запах…
Испуганно щелкает выключатель. Равнодушие желтого света, исходящего от лампочки под потолком…
– Оп‑поздали!
Игорь кивает на открытую дверь парадного хода – мимо подвала, на улицу, где он когда‑то любовался «китоврасами». Но я смотрю не туда. Там пусто, тихо, а вот здесь…
Здесь тоже тихо; но не пусто.
Я не ошиблась – все как в тот раз. Или почти – все.
Старший сержант Петров плашмя лежит на ступеньках, сжимая в руке свой нелепый палаш. Второй рукой Петров, невозможно, по‑змеиному выгнувшись, дотягивается до автомата. На палаше засыхает бурая ржавчина, на лице упрямого Ричарда Родионовича – тоже кровь, кровью намок казенный полушубок, один погон почти сорван,висит на нитке.
Плохо соображая, что я делаю, перебираюсь через завал из тел.
Касаюсь запястья. Все.
Позади, на площадке первого пролета…
Сразу и не разобрать, что там. Узнаю только буйную бороду. Мотоцикл по имени Фол опрокинут на кафельную плитку, полузавален двумя телами, чьи‑то пальцы мертвой хваткой вцепились ему в горло.
Вцепились – не разжались.
Еще один в серой куртке и вязаной шапочке (такой же, как у женщины во дворе) лежит навзничь рядом, возле руки – десантный нож с «кишкодером»‑обушком.
Еще кто‑то… светлый плащ, на левом лацкане – бурое пятно, словно орден Кровавой Звезды.
– Ушел, г‑гад! – Сероглазый Волк кивает на противоположный выход. – Ч‑черт, пожадничал, надо быловзвод к‑кинуть…
– Но почему Залесский? – не выдерживаю я. – Игорь! Ведь он просто алкаш!
Маг по имени Истр злобно усмехается, качает головой.
– Просто алкаш, Стрела?! Просто алкаш?! В том‑то и беда, что все Легаты поначалу – просто! Жаль, не успели!
Легаты? Но кто бы мог подумать, что этот мямля в тапочках!..
Мямля в тапочках сумел узнать об Эми, не выходя из своей квартиры; и диктофон кричал чайками над океаном, и стрим‑айлендцы говорили по‑русски.
Мямля в тапочках просил за меня Ворона, или что он там делал за меня, этот мямля, – и Ворон сотворил чудо.
Брат этого мямли…
– Почему вы не обратились к подобному мне? По моим сведениям, вы имеете такую возможность.
– Господин Молитвин умер. Больше нам не к кому обращаться.
– Мистер Молитвин? Ваша информация не есть полная…
Вот о ком говорил Пол‑у‑Бог! Игорь прячет пистолет, морщит нос, беззвучно смеется.
– 3‑завалили задание, Стрела! Ладно, ну его к свиньям собачьим! Сейчас поднимемся, взглянем н‑на всякий случай…
Но подниматься нам не пришлось.
Стук двери – негромкий, резкий.
Шаги.
Кто‑то спускается вниз.
Пистолет вновь в руках Игоря. Мы отходим в узкий аппендикс выхода во двор.
Неужели он?
Тот, кто идет к нам, слегка шаркает ногами. Словно старик. Словно каждый шаг стоит ему года жизни.
– Игорь! Не надо оружия!
Маг смотрит на мертвецов, загромоздивших пролет и лестницу, скалится, кивает.
– Д‑да, Стрела. Не поможет…
Шаги все ближе…
Он!
Алик‑алкаш, Легат Печати, спускается по лестнице. На плечах – старая куртка с латкой на левом локте, на ногах – знакомые тапочки. В руках – разлохмаченная пачка листков. Идет медленно, с трудом, наваливаясь боком на перила.
Возле трупа сержанта Петрова он останавливается – на какой‑то миг. Затем прижимается к стене, протискивается.
Мы ждем;
С ноги Легата спадает тапочка, он долго ищет ее, надевает.
– Мне… надо пройти.
Голос звучит глухо, странно. Глаза смотрят под ноги.
– Зачем вы убили м‑моих людей, Олег Авраа‑мович? – Игорь уже пришел в себя, на лице – привычная улыбка. – Они просто хотели с вами п‑побеседовать.
Легат поднимает взгляд: так поднимают убитого ребенка.
На нас смотрят незнакомые мертвые глаза. Такие же, как у его брата.
Нет, другие!
В глазах у Пол‑у‑Бога – цунами.
В этих глазах – только пустота.
Ничего не осталось.
– Я… не убивал их. Мне надо пройти…
Игорь кивает, берется рукой за дверь.
– Ладно! Поговорим во дворе.
Над нами – пустые окна с выбитыми стеклами. Под ногами – черный тающий снег. А над всем этим – расколотое небо.
Легат выходит из подъезда, неторопливо оглядывается, словно видит двор первый раз в жизни. Левая рука сжимает листки бумаги.
– Мне… надо…
– Олег Авраамович! – Маг усмехается уверенно, твердо. – В‑все, что вам нужно, ‑это п‑пройти к вертолету. Пилот я н‑неважнецкйй, но обещаю д‑доставить в целости.
И вновь на нас смотрит пустота.
– Мне… не надо туда. Но я… могу вас проводить…
Идем молча, не торопясь. Два раза с ноги Легата падает тапочка. Одна и та же – левая.
Бензин догорает, плещет последними язычками; зато вовсю горят дрова – обломки взорванного сарая. Маг оглядывается, удовлетворенно кивает.
– От‑тлично! Олег Авраамович! Позвольте объяснить вам суть д‑дела. Организация, к‑которую я представляю, поручила мне доставить вас в некий н‑научно‑исследовательский центр…
– Меня?
В его голосе слышится что‑то живое. Насмешка?
– В‑вас, Олег Авраамович. Извините, что не озаботились этим раньше, но т‑только сегодня удалось п‑понять, что вы – это вы. Спасибо г‑гос‑подину Молитвину, вечная ему память!
Молитвину? Да, конечно! Как же сразу не догадалась?
«Али… Алика… Не дайте… убить…» Предсмертное карканье Черного Ворона!
– Олег Авраамович! События развиваются слишком б‑быстро. Не исключено, что п‑потребуется серьезное скоординированное вмешательство – с участием т‑таких, как вы. Это ‑только начало!
Маг кивает на небо, на золотую полосу, медленно расползающуюся по вечерней синеве.
– М‑мы слишком долго выжидали. Теперь, когда Н‑новый Мир сумел устоять, н‑настала пора взять ситуацию под разумный к‑контроль. Под наш контроль…
– Нет…
«Нет» звучит тихо, еле слышно, но разом обрывает все. Игорь хмурится, качает головой:
– Ж‑жаль! В таком случае у меня есть д‑дру‑гой приказ. Мы не можем позволить людям… существам, подобным в‑вам, проявлять, так сказать, самодеятельность. («Л‑людям… не существам – л‑людям…» – тускло поправляет его Легат, тоже начиная заикаться, но Сероглазый Волк не слышит или делает вид, что не слышит.) Вы – почти в‑всесильны, вы можете убить меня на месте или изменить реальность в вашу пользу. Но если н‑нет, я убью вас! Вы слышали?!
Я невольно вздрагиваю. Неужели до сих пор мало смертей? И Молитвин, шаман из шалмана! Он ведь просил – перед смертью просил!
«Али… Алика… Не дайте… убить…»
За кого просил Ворон – за дружка‑собутыльника? Или за Легата? Смертного бога‑неврастеника, которого ни при каких обстоятельствах нельзя убивать?
– Я… не хочу вашей смерти, – голос Легата звучит по‑прежнему тускло, невыразительно. – Можете убить меня. Но мертвый я стану опасен. У мертвых нет жалости. У мертвых нет памяти. Им нечего терять; они уже не люди. А я человек… если вы этого так и не поняли.
Игорь смеется – весело, взахлеб, словно услыхав удачную шутку.
– Сами по себе вы абсолютно безопасны, г‑господин Залесский! У вас – атрофия воли. Не боюсь я в‑вас живого, не побоюсь и м‑мерт‑вого. Вы – слабак и т‑трус! У вас д‑даже не хватило смелости взять автомат и выйти из квартиры, к‑когда ваши друзья умирали за вас!
На недвижном лице Легата проступает удивление, словно он впервые подумал о таком.
И обида.
Обида несправедливого упрека.
– Я… не мог. Я писал книгу… вы не понимаете! У меня нет автомата!..
Левая рука по‑прежнему сжимает бумажные листки. Наверное, Игорь прав. Город умирал под бомбами, в подъезде дрались насмерть «чистильщики» и сержант Петров с мотоциклом по имени Фол, а достойный Легат отсиживался под диваном.
Даже не откликнулся на зов, когда кровь полилась на пульт.
– Я б‑боюсь не вас, а тех штукарей, что могут взять вас в об‑борот! Все, решайте! Д‑дохлый вы меня вполне устроите! Вы не один, н‑незамени‑мых нет, д‑даже среди богов!
Я все еще не верю. Игорь просто угрожает. Зачем убивать этого нелепого человечишку? Все, что он может, – распечатку подкинуть, диктофон свести с ума… нести чушь, оставив в подъезде мертвых друзей. Бог – спец по мелким гадостям. Локи городского масштаба. Пусть его!
– Вы правы, магистр. – Легат надолго задумывается; Игорь, как ни странно, не торопит его, ждет, и наконец Легат кивает. – Незаменимых нет. Вместо меня может прийти другой; и идущий следом за мной способен оказаться сильнее меня. Вы совершенно правы.
Другой?
Слово кажется знакомым.
Другой!
«Али… Алика… Не дайте… убить… Иначе… другой… Дьявол…»
«Мы еще встретимся, старший следователь Ги‑зело! Встретимся – но уже не здесь. Мое царство скоро будет всюду!»
Вот что имел в виду Ворон! Если Легат слаб, его сменит Другой. Бородатый самозванец, у которого нет атрофии воли. Который силен и опытен, у которого есть автомат и нет дивана, под чьим днищем можно отсидеться; Другой, которому не страшна кровь.
Легат молчит.
Маг уже не улыбается, рука – за отворотом куртки.
– Погодите! – Я бросаюсь вперед, боясь опоздать, не успеть. – Игорь! Я сама с ним поговорю! Сама!
Маг поджимает яркие губы; отходит чуть в сторону. Рука по‑прежнему – за отворотом.
– Олег Авраамович! Я…
Слов нет. О чем сказать? О разорванном небе над головой? О том, что пули плещутся в пыли, слетая с колоколенок?!
– Я хочу вам сказать спасибо, Алик. Я знаю – это вы спасли меня! Если бы не вы… Иероним Павлович сказал мне…
В пустых глазах рождается удивление.
– Нет… это не я. Не совсем я. Я просто писал книгу. Так сложилось…
– Хорошо, – киваю я. – Так сложилось. Все равно – спасибо. От меня – и от Эми. Мне сейчас нельзя умирать, Алик!
– Эми… – глухо произносит он, словно вспоминая. – Я должен был вам что‑то сказать, Эра Игнатьевна… что‑то важное… О моей книге. Я хотел написать о том, что с вашей дочерью все будет хорошо, и ребенок… я только не помню, чем все закончилось… я не помню!..
Кажется, один из нас сошел с ума. При чем тут его дурацкая писанина? И какой ребенок? Чей?
– Хотел написать… вспомнил! Пашка не сумеет защитить его. И я тоже не смогу, особенно если… мертвый. Его будут искать. Очень искать. Он – ребенок Пашки, они будут искать его…
Ребенок Пашки.
Ребенок Пол ‑у‑Бога…
«Только ты приезжай, мама! Пожалуйста, приезжай! Мне надо сказать тебе. Сказать важное… Приезжай, пожалуйста!»
Приеду, дочка! Скоро, очень скоро! И пусть только кто‑то попробует обидеть тебя! Вот только пусть попробует…
– Вам лучше поехать с нами, Алик! Здесь решаю не я и не вы. И даже не Игорь… не магистр.
Он молчит, в глазах тает. пустота, плывет серыми, бесплотными волнами океана, где в бездне зарождается невозможная жизнь.
– Нет… Моя книга… моя. Я должен… должен сам…
Время тянется, Легат молчит, рука сжимает листки распечатки.
Чьи‑то шаги совсем рядом. Удивленный вскрик:
– Ой, мамочки! Да чего ж это?
Объясняться с гражданкой Бах‑Целевской нет времени. Потом поймет – если постарается.
Белая от ужаса физиономия показывается в проломе забора, исчезает.
– Ой, убивают! Ой, люди добрые! Неужто сообразила?!
– Бесполезно, Ст‑трела! – в голосе Мага слышится нетерпение. – Ну его к б‑бесу, дурака! Нам п‑пора!
И я понимаю: бесполезно. Игорь вслух назвал меня агентурной кличкой, значит, Алик для него – уже труп. Нелепый труп в тапочках, с распечаткой в потной руке. Сейчас мы сядем в вертолет… Мы сядем в вертолет, мы улетим на маленький остров, где живет ушастый идол…
Поворачиваюсь.
Черный «ствол» смотрит мне прямо в грудь.
– От‑тойди, Ирина!
«…Иначе… другой… Дьявол…» «…Мое царство…»
– Оставь его. Девятый! – Я бросаюсь вперед, но холодный зрачок пистолета заставляет отшатнуться. – Его нельзя убивать! Нельзя! Помнишь, Молитвин говорил? Вместо него придет Другой! Его нельзя…
Над черным зрачком – серые глаза. Волк готов к прыжку.
– Отойди, Ирина! П‑пожалуйста!
– Нет!
Черный зрачок резко движется вправо. Кидаюсь вслед, понимая: не успеть… Хлопок. Еще один.
Тихие, еле слышные. Почему земля…
– Стрела! Р‑ради Бога! Стрела! Надо мной склоняется Игорь, в серых глазах – ужас.
– Ирина! Господи, Ирина!..
А я так и не поняла – просто не успела… Вот‑они, пташечки! Взяли – да нашли… Как просто…
– Ирина! Ирина! Т‑ты, гад, это из‑за тебя!.. Сволочь, п‑подонок!
Легат не двигается. Рука держит взлохмаченную кипу листков. На лице – прежнее равнодушие, хотя по животу расползается красное пятно. Игорь все‑таки не промахнулся! Сейчас будет контрольный – в голову. Как глупо умирать из‑за такого!
Рука лезет в карман. Предохранитель…
– Г‑гад! Сволочь!
– Не надо, Девятый! – шепчу я одними губами. – Пожалуйста! Игорь, не надо! Маг вскидывает пистолет. Хлопок.
Едва ли громче предыдущих. Я опускаю браунинг. Все…
Глаза смотрят в небо. Золотая трещина прямо над головой. Рядом – какая‑то возня, стоны. Далекий вопль – уж не гражданка ли Бах‑Целев‑ская голосит?
Надо приподняться, надо…
Рука Игоря сжимает пистолет. Маг лежит ничком, и ничем ему уже не поможешь.
Алик‑алкаш, Легат в стоптанных тапочках…
Его нет, только кровавое пятно на снегу. Рядом – листок бумаги, большие черные буквы тараканами кишат в заголовке.
Всматриваюсь. Знакомое слово!
«Легаты…»
Что?!
«Легаты Печатей». Автобиография? Вряд ли. Название перечеркнуто, поверх тянется неровная строчка, отдаленно похожая на трещину в небе, – от руки. Строчка тоже знакомая:
НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ
Алкаш‑писатель ошибся. Жить здесь придется другим. Не мне. Не Игорю‑Девятому. И не господину Залесскому. Кстати, а где он сам?!
Приподнимаюсь на локте.
Кровь на снегу! След!
Повернуться…
Господи, как больно!
Повернуться!
Вот он!
Догорающий костерок – все, что осталось от разнесенного взрывом сарая. Алик лежит на снегу, окровавленная рука с кипой листков тянется к огню. Веселые язычки начинают плясать по краям, бумага чернеет. Сдавленный стон. Алик чуть поднимает голову, с трудом сует в огонь всю пачку, вместе с рукой – по локоть. Медленно, словно нехотя, бумага начинает становиться пеплом.
Каждый умирает в одиночку.
И каждый – по‑своему.
Бумага догорает, Легат тычется лицом в грязь, припорошенную темным пеплом. Кажется, все. Господин сочинитель решил унести роман с собой. Унес – лишь заглавие на память потомкам оставил.
Странно, почему‑то этот оставленный листок не дает мне покоя – даже сейчас. Легат знал, что умирает. Знал – и сжигал свою последнюю книгу. А этот листок…
Никогда не подозревала, что придется умирать, думая о такой ерунде! Не об Эмме, не об Игоре. И даже не о Саше.
Листок лежит совсем рядом, на испоганенной земле. Рядом – протяни руку…
Поздно.
Чернота наползает, холод сжимает пальцы, и словно чья‑то рука…
…Над небом голубым есть город… золотой с прозрачными… воротами и яркою… зве…

*** 

Черные ели вздымали острые кроны к золоту неба. Передо мной холодно горел беззвучный костер. Бог сидел на старом поваленном дереве и молча водил карандашом по бумаге. На боге была знакомая штормовка; молодое, чуть скуластое лицо казалось суровым и неприветливым. Карандаш летал над бумагой, бог качал головой, хмурился.
Я узнала его сразу: бог был знакомый – точно такой же, как на старой Сашиной фотографии. Даже штормовка, даже поношенные кроссовки.
Узнала – и почему‑то совершенно не удивилась.
Карандаш в последний раз взлетел над бумагой, бог вздохнул, отложил рисунок в сторону. И сразу лицо его изменилось. Улыбка – добрая, слегка растерянная.
– Привет, сестренка! Ты это, ну… нормально?
– Да, Владыка, – тихо ответила я.
– Вот елы!
Странно: никогда не могла предположить, что боги смущаются.
– Ты, Ленка, меня так не называй, ладно? Ну, беда с вами со всеми – кто ни явится… Договорились?
– Договорились, Владыка.
Здесь я снова стала Леной. Леной Гвоздевой – Леной Шендер.
Владыка Вечноживущий, Мессия из рода потомков ангелов не ошибся.
– Меня это… Ну… В общем, Саня твой попросил. Чтоб я тебя вроде как встретил.
Я оглянулась. Костер горел на небольшой поляне, намертво вросшей в дремучую чащу, а вокруг чернел лес и тускло светило золотое небо без солнца.
Саша!
Я верила, я всегда верила, что так и будет. Вот, значит, что там, над небом голубым!
– Ты не удивляйся, – бог кинул быстрый взгляд на кованую твердь. – Обвыкнешь! Я и сам, покуда привык…
Бог снова вздохнул; и я вспомнила. Саша рассказывал: Мессия погиб много лет назад, в далеком девяносто втором. Подстерегли возле дома – и застрелили в упор.
Как Сашу.
Как меня саму.
Как… как нелепого Легата Печати в тапочках и с разлохмаченной кипой листков в руках.
– Ну чего, похоже? – словно прочитав мои мысли, бог поднял рисунок, протянул мне; улыбнулся спокойнои сильно. – Вроде все точно!
Рука бога была тверда. Я сразу узнала то, о чем хотелось забыть – до боли, до жаркого озноба.
…Грязный снег, обломки вертолета, тело Игоря с пистолетом в руке, догорающие бревна, Алик в латаной куртке, лежит, уткнувшись лицом в грязь.
И листок – маленький, слегка примятый. Карандаш чуть обозначил рукописные буквы: «Нам… здесь…»
– Похоже, – я отдала рисунок обратно богу. – Только меня нет.
– Ну, ясное дело! – бог вновь улыбнулся. – Ты, Ленка, теперь здесь, наверху. Сама прикинь! – чего тебе там делать?!
– Но… Разве я не умерла?
– Вот елы!
И опять бог смутился. Удивительно: ни у заокеанского Пола‑Пашки, ни у вздорного борзописца Алика, ни у черного Ворона‑Молитвина я не видела таких глаз – живых, ярких. Странный бог! И, наверное, хорошо, что странный.
Мельком подумалось: а может, раньше я просто не умела смотреть? – подумалось и сразу исчезло, как не бывало.
– Понимаешь, сестренка, я и сам в этом не шибко разбираюсь. Вот Саня тебе все как есть разъяснит! Я так себе мыслю: мир вроде бы меняться начал. А мы, стало быть… Не, не объясню!
Я улыбнулась богу – растерянному богу, который чесал в затылке и не знал, как пояснить то, что много лет назад рассказывал мне Саша.
Я и без него все знала.
Они были как свет – «эхно лхамэ». И они вновь стали светом – под золотым неровным небом.
И Саша не забыл меня.
– Вот сейчас дорисую – и пойдем. Саня говорил, будто дочке вашей помощь нужна… Я вздрогнула.
Эми!
Я ведь обещала приехать! Обещала!
– Ты это… Не волнуйся, Ленок! – Широкая ладонь ласково дотронулась до моего плеча. – Все путем будет! И дочку повидаешь, и, даст Бог, внучку. А ежели какая лажа, мы там всех гадов, v карету, по стенке размажем!
Голос бога на миг дрогнул, треснул мимолетной ноткой сомнения, но я пропустила это мимо ушей. Внучку? Господи, помилуй, внучку! Кто бы подумать мог! Внезапно я почувствовала уверенность – жгучую, почти болезненную, такую неожиданную после всего, что случилось со мной в эти страшные дни. Владыка Вечноживущий, застреленный в девяносто втором Мессия, прав – все путем. Я увижу Эмму. Я не дам девочку в обиду!
Интересно, какого Бога только что помянул Мессия?
– Владыка, а почему они хотят… Зачем им нужна моя… внучка?
Бог отложил карандаш, нахмурился.
– Ну… Понимаешь, твоя внучка там, внизу, вроде как за главную будет. Самая‑самая. Вроде как мир в ней, ну… воплотится, что ли? Не, ты лучше Саню спроси! Да не бойся, мы этих штукарей враз! У меня с ними счеты – и не пересчитать, елы!
– Враз? – усмехнулась я, понимая, что никогда не научусь улыбаться так, как он, светло и ясно. – Черным Мечом?
– Мечом? – Бог скривился, словно дольку лимона сжевал. – Да ну его, заразу, тяжелый больно! Оно и без меча сподручно…
Трещина сомнения заново прошлась по сказанному богом – будто прежняя, памятная трещина в голубом небе, приоткрывшая для взгляда золотую твердь Последних Небес.
И на этот раз я не смогла отмахнуться от проклятой трещины.
Бог взялся за карандаш, а я затихла в смутном раздрае души. Все путем, Ленок! Все путем! Только почему рисунок?..
– Владыка! Можно, я… Можно посмотреть? Бог кивнул, чуть подвинулся. Я присела рядом. Карандаш летал, быстро касаясь бумаги.
…Грязный снег, обломки вертолета, тело Игоря с пистолетом в руке, догорающие бревна, Алик в латаной куртке, лежит, уткнувшись лицом в грязь. Листок – маленький, слегка примятый…
Рисунок изменился. Прямо поверх знакомой картины медленно проступало лицо – тоже знакомое. Губы кривились, маленькие темные глаза недобро щурились. Чернобородый из Малыжино смеялся – торжествующе, победно.
«Мы еще встретимся, старший следователь Гизело! Встретимся – но уже не здесь. МОЕ царство…»
Господи! Его царство!
– Владыка! – Я закрыла глаза, пытаясь собраться с силами. – Владыка, пожалуйста, сотри это! Сотри! Этого не должно быть!
В ответ – тяжелый вздох.
– Ага, сотри… не могу, елы! Получается так, хоть тресни! Стер бы, да мешает!
– Что мешает?
Я вновь взглянула на рисунок. Грязный снег, обломки вертолета…
– Вот! – карандаш остро ткнулся в маленький белый четырехугольник. – Если бы не это, я б его сразу, елы! Мешает?
…Листок – маленький, слегка примятый. Карандаш чуть обозначил буквы: «Нам… здесь…»
Алик не успел. Наверное, просто не заметил, когда одна‑единственная бумажка выпала из рук…
– И ничего уже не изменить? Ничего, Владыка?!
Бог не ответил.
Значит, все.
Шаман‑Молитвин мертв, и Легат‑Алик мертв; и Пол‑у‑Бог… как сказал смешной Залесский? «Пашка не сумеет защитить его. И я тоже не смогу, особенно если… мертвый. Его будут искать. Очень искать. Он – ребенок Пашки, они будут искать его…»
«МОЕ царство скоро будет всюду!»
Всюду? Значит, и в Городе, и в Южной Каролине? И даже здесь, под Небом Золотым?!
Пол, Алик, далекая девушка с обожженным лицом, остальные – просто люди. Хорошие слабые люди, случайно ставшие вровень с богами. Их вытолкнули вперед – и они даже не всегда могут понять, объяснить… но забиваться обратно во второй ряд они тоже не стали.
Малыжинскому демиургу не нужны объяснения.
Он взял сам.
Он знает, что кровь пьют руками.
И теперь, когда Мир вновь согрешил… Значит, все зря? Упал под пулями Володя, закрыл усталые глаза Ворон, истек кровью Алик, мертвы его друзья, убит Игорь; ушла, сбежала я…
Я тоже – зря?
– Владыка!
Бог удивленно поднимает голову.
Я протягиваю руку, беру без спроса.
– Ленок! Ты это… Зачем?
Рисунок у меня. Встаю, подхожу к холодному тихому огню.
– Спасибо, Владыка! Спасибо за все! Саше…
Передай…
Договорить не успеваю – бумага вспыхивает сразу, со всех концов. Чернобородое лицо корчится, щурит глаза…

*** 

…Грязный окровавленный снег, догорающие доски, мертвая рука Игоря, сжимающая бесполезный пистолет…
Боль.
Никогда не думала, что может быть так больно.
До листка, проклятого листка – всего полшага. Чуть сдвинуть локоть, протянуть руку…
Если бы у меня была зажигалка! Почему у меня нет зажигалки! Почему?..

*** 

Нам.
Здесь.
Жить…
КОНЕЦ
Март 1995 – июль 1998 гг.